Бриллиант советской фантастики

Иллюстрация к первому книжному изданию романа «Час Быка» (1970)

Главная особенность советской фантастики, на мой взгляд, состоит в том, что её авторами становились наиболее эрудированные, одухотворённые и идейные люди.

В отличие от западной фантастики, в которой наряду со звёздами первой величины творило множество посредственных писателей, многими из которых двигало желание заработать или прославиться, отечественные авторы брались за перо совершенно из других соображений.

Похолодание в Республике Дагестан?Детальный прогноз погоды на ближайшие дни. Узнать сейчас!Детальный прогноз погоды на ближайшие дни. Узнать сейчас!Прогноз на неделюПогода на завтраНа 10 днейПогода рядом с вамиПогода по часамПогода на картеПогода в вашем городеКарта осадковПерейтиyandex.ruЯндекс.Директ

Иллюстрация Александра Побединского (издание 1957 г)

Что касается уровня мастерства и известности, почти любой любитель фантастики первым делом назовёт Александра Беляева, Ивана Ефремова, братьев Стругацких, Кира Булычёва, а дальше начнутся вариации.

Мне видится, что эти писатели были столпами, которые своими произведениями не только поделились мечтой о звёздах и светлом будущем с миллионами читателей, но и вдохновили несколько следующих поколений фантастов.

Иллюстрация Александра Побединского (издание 1957 г)

В недавней моей статье о трилогии "Люди как боги" Сергея Снегова множество комментаторов высказались о том, что для них на первом месте среди советских НФ-романов стоит "Туманность Андромеды" Ивана Ефремова, и я с ними полностью согласен.

Трудно себе представить отечественную фантастику без этого грандиозного, многогранного и местами противоречивого произведения. Что же вдохновило автора на его создание?

Роман "Туманность Андромеды" (1957) входит в цикл произведений Ивана Ефремова о далёком будущем, в котором научно-технический прогресс привёл не только к освоению космического пространства, но и поднял человеческую культуру до невиданных высот. В цикл, помимо "Туманности", входит рассказ "Сердце змеи" (1959) и роман-антиутопия "Час быка" (1968).

Чтобы ответить на вопрос, как создавался и задумывался роман, я обратился к обширному интервью, которое Иван Антонович дал журналу "Вопросы литературы" в 1961 году, и выяснил любопытные подробности, которых сам раньше не знал.

Обложка первого книжного издания, 1958 год

• Стимулом к написанию романа стали размышления о полёте человека в космос и желание высказать своё видение социального развития после того, как Иван Антонович прочитал несколько десятков западных фантастических романов. Считается, что "Туманность" писалась как ответ роману Эдмонда Гамильтона "Звёздные короли".
• Первоначальное название произведения - "Великое Кольцо", в центре сюжета задумывался дружеский контакт между разными цивилизациями. Но впоследствии на первый план вышел образ человека будущего, и название было изменено.
• Ефремов несколько лет следил за последними новостями в области физики, астрономии, биологии, чтобы обрисовать научно обоснованную картину грядущего. Свои записи на этапе подготовки он называл "премудрыми тетрадями".

Чёрный крест на планете Железной звезды. Издание 1986 года

Впервые "Туманность Андромеды" была опубликована в журнале «Техника — молодёжи» в 1957 году, а отдельным томом вышла уже в 1958 и сразу получила восторженные отзывы читателей. В советский период книга переиздавалась двадцать раз!

Аркадий Стругацкий писал, что "Туманность"

...произвела буквально ошеломляющее впечатление и оказала огромное влияние на всю последующую советскую фантастику. Это было первое произведение такого взлёта фантазии, такого полёта духа».

Судьба продолжения истории о светлом будущем человечества, романа "Час быка", была гораздо сложнее, и мы обратимся к ней в следующих публикациях. Закончить статью я бы хотел словами самого Ефремова о том, какими он представлял себе людей будущего. Давайте сделаем всё, что в наших силах, чтобы быть на них похожими.

...жизнь людей той эпохи окажется заполненной до краев: они все время будут увлечены интересной работой, многообразной интеллектуальной и физической деятельностью. Это избавит их от праздности, от постыднейшей необходимости как-нибудь «убить время». Наоборот — им будет чертовски не хватать времени!..

«Война и мир» в отзывах современников и критики

«Война и мир» в отзывах современников и критики

Уже после завершения публикации романа, к началу 70-х г.г. появились неоднозначные отклики и статьи. Критики становились все более строгими, особенно много возражений вызвали 4-й, «бородинский» том и философские главы эпилога. Но, тем не менее, успех и масштаб романа-эпопеи становились все очевиднее - они проявлялись даже через несогласие или отрицание.

Высказывания Ф.М. Достоевского о романе фрагментарны. Он согласился со статьями Страхова, отрицая только две строки. По просьбе критика эти две строки названы и прокомментированы: «Две строчки о Толстом, с которыми я не соглашаюсь вполне, это когда вы говорите, что Л. Толстой равен всему, что есть в нашей литературе великого. Это решительно невозможно сказать! Пушкин, Ломоносов - гении. Явиться с “Арапом Петра Великого” и с “Белкиным” значит решительно появиться с гениальным новым словом, которого до тех пор совершенно не было нигде и никогда сказано. Явиться же с “Войной и миром” значит явиться после этого нового слова, уже высказанного Пушкиным, и это все во всяком случае, как бы далеко и высоко ни пошел Толстой в развитии уже сказанного в первый раз гением, нового слова». Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений в 30 т. - Л., 1986. - Т. 29. - С. 109.

В конце десятилетия, во время работы над «Подростком», Достоевский еще раз вспоминает о «Войне и мире». Но это осталось в черновиках, развернутых отзывов Ф.М. Достоевского больше неизвестно.

Еще меньше известно о читательской реакции М.Е. Салтыкова-Щедрина. В Т.А. Кузьминской передана его реплика: «Эти военные сцены - одна ложь и суета. Багратион и Кутузов - кукольные генералы. А вообще, - болтовня нянюшек и мамушек. А вот наше, так называемое “высшее общество” граф лихо прохватил» Война из-за «Войны и мира». Роман Л.Н. Толстого в русской критике и литературоведении. - СПб., 2002. С. 25- 26.

Близкий Льву Толстому поэт А.А. Фет написал самому автору несколько подробных писем-разборов. Еще в 1866 г., прочитав лишь начало «Тысяча восемьсот пятого года», Фет предугадал суждения Анненкова и Страхова о характере Толстовского историзма: «Я понимаю, что главная задача романа - выворотить историческое событие наизнанку и рассматривать его не с официальной шитой золотом стороны парадного кафтана, а с сорочки, то есть рубахи, которая к телу ближе и под тем же блестящим общим мундиром» Толстой Л.Н. Переписка с русскими писателями. - М., 1978. С. 379.. Второе письмо, написанное в 1870 г., развивает сходные идеи, но позиция А. Фета становится более критичной: «Вы пишете подкладку вместо лица, Вы перевернули содержание. Вы вольный художник и Вы вполне правы. Но художественные законы для всяческого содержания неизменны и неизбежны, как смерть. И первый закон - единство представления. Это единство в искусстве достигается совсем не так, как в жизни… Мы поняли, почему Наташа сбросила шумный успех, поняли, что ее не тянет петь, а тянет ревновать и напряженно кормить детей. Поняли, что ей не нужно обдумывать пояса и ленты и колечки локонов. Все это не вредит целому представлению о ее духовной красоте. Но зачем было напирать на то, что она стала неряха. Это может быть в действительности, но это нестерпимый натурализм в искусстве… Это шаржа, нарушающая гармонию»  

Самый развернутый писательский отзыв о романе принадлежит Н.С. Лескову. Серия его статей в «Биржевых ведомостях», посвященная 5-му тому, богата мыслями и наблюдениями. Чрезвычайно интересна стилистическая композиционная форма статей Лескова. Он разбивает текст на небольшие главки с характерными заголовками («Выскочки и хороняки», «Богатырь нерассуждающий», «Вражья сила»), смело вводит отступления («Два анекдота о Ермолове и Растопчине»). Война из-за «Войны и мира». Роман Л.Н. Толстого в русской критике и литературоведении. - СПб., 2002. С. 25- 26.

Сложным и меняющимся было отношение к роману И.С. Тургенева. Десятки его отзывов в письмах сопровождаются двумя печатными, очень разними по тону и направленности.

В 1869 г. в статье «По поводу “Отцов и детей”» И.С. Тургенев мимоходом упомянул о «Войне и мире» как замечательном произведении, но все же лишенном «истинного значения» и «истинной свободы». Главные Тургеневские упреки и претензии, неоднократно повторявшиеся, собраны в письме П.В. Анненкову, написанном после прочтения его статьи «Историческая прибавка, от которой читатели в восторге, кукольная комедия и шарлатанство… Толстой поражает читателя носком сапога Александра, смехом Сперанского, заставляя думать, что он обо всем этом знаем, коли даже до этих мелочей дошел, а он и знает только эти мелочи…. Настоящего развития нет ни в одном характере, а есть старая замашка передавать колебания, вибрации одного и того же чувства, положения, то, что он столь беспощадно вкладывает в уста и в сознание каждого из героев… Другой психологии Толстой словно не знает или с намерением ее игнорирует». В этой развернутой оценке отчетливо видна несовместимость тургеневского «тайного психологизма» и «проникающего» толстовского психологического анализа.

Итоговый отзыв о романе столь же неоднозначен. «Прочел я шестой том “Войны и мира”, - пишет И.С. Тургенев П. Борисову в 1870 г., - конечно, есть вещи первоклассные; но, не говоря уже о детской философии, мне неприятно было видеть отражение системы даже на образах, рисуемых Толстым… Почему он старается уверить читателя, что коли женщина умна и развита, то непременно фразерка и лгунья? Как это он упустил из виду декабристский элемент, который такую роль играл в 20-х годах, - и почему все порядочные люди у него какие-то чурбаны - с малой толикой юродства?»  

Но время идет, и количество вопросов и претензий постепенно уменьшается. Тургенев примиряется с этим романом, более того - становится его верным пропагандистом и поклонником. «Это великое произведение великого писателя, и это - подлинная Россия» - так завершаются пятнадцатилетние размышления И.С. Тургенева о «Войне и мире».

Одним из первых со статьей о «Войне и мире» выступил П.В. Анненков, давний, с середины 50-х г.г. знакомый писателя. В своей статье он выявил многие особенности толстовского замысла.

Толстой смело разрушает границу между «романтическими» и «историческими» персонажами, считает Анненков, рисуя тех и других в сходном психологическом ключе, то есть через быт: «Ослепительная сторона романа именно и заключается в естественности и простоте, с какими он низводит мировые события и крупные явления общественной жизни до уровня и горизонта зрения всякого выбранного им свидетеля… Без всякого признака насилования жизни и обычного ее хода роман учреждает постоянную связь между любовными и другими похождениями своих лиц и Кутузовым, Багратионом, между историческими фактами громадного значения - Шенграбеном, Аустерлицем и треволнениями московского аристократического кружка…»  

«Прежде всего, должно заметить, что автор держится первого жизненного всякого художественного повествования: он не пытается извлечь из предмета описания то, чего он делать не может, и потому не отступает ни на шаг от простого психического исследования его»  

Однако критик с трудом обнаруживал в «Войне и мире» «узел романтической интриги» и затруднялся определить, «кого должно считать главными действующими лицами романа»: «Можно полагать, что не нам одним приходилось, после упоительных впечатлений романа, спрашивать: да где же он сам, роман этот, куда он девал свое настоящее дело - развитие частного происшествия, свою “фабулу” и “интригу”, потому что без них, чем бы роман ни занимался, он все будет казаться праздным романом».

Но, наконец, критик проницательно заметил связь толстовских героев не только с прошлым, но и с настоящим: «Князь Андрей Болконский вносит в свою критику текущих дел и вообще в свои воззрения на современников идеи и представления, составившиеся об них в наше время. Он имеет дар предвидения, дошедший к нему, как наследство, без труда, и способность стоять выше своего века, полученную весьма дешево. Он думает и судит разумно, но не разумом своей эпохи, а другим, позднейшим, который ему открыт благожелательным автором» Война из-за «Войны и мира». Роман Л.Н. Толстого в русской критике и литературоведении. - СПб., 2002. С. 22.

Н.Н. Страхов выдержал паузу перед тем, как высказаться по поводу произведения. Его первые статьи о романе появились в начале 1869 г., когда многие оппоненты уже высказали свою точку зрения.

Страхов отводит упреки в «элитарности» толстовской книги, которые делали самые разные критики: «Несмотря на то, что одно семейство - графское, а другое - княжеское, “Война и мир” не имеет и тени великосветского характера… Семья Ростовых и семья Болконских, по их внутренней жизни, по отношениям их членов, - суть такие же русские семьи, как и всякие другие». В отличие от некоторых других критиков романа, Н.Н. Страхов не изрекает истину, а ищет ее.

«Идею “Войны и мира”, - считает критик, - можно формулировать различным образом. Можно сказать, например, что руководящая мысль произведения есть идея героической жизни».

«Но героическая жизнь не исчерпывает собой задачи автора. Предмет его, очевидно, шире. Главная мысль, которою он руководствуется при изображении героических явлений, состоит в том, чтобы открыть их человеческую основу, показать в героях - людей». Так сформулирован главный принцип толстовского подхода к истории: единство масштаба, в изображении разных персонажей. Поэтому совершенно особо подходит Страхов к образу Наполеона. Он убедительно демонстрирует, почему именно такой художественный образ французского полководца был нужен в «Войне и мире»: «Итак, в лице Наполеона художник как будто хотел представить нам душу человеческую в ее слепоте, хотел показать, что героическая жизнь может противоречить истинному человеческому достоинству, что добро, правда и красота могут быть гораздо доступнее людям простым и малым, чем иным великим героям. Простой человек, простая жизнь, поставлены в этом выше героизма - и по достоинству, и по силе; ибо простые русские люди с такими сердцами, как у Николая Ростова, у Тимохина и Тушина, победили Наполеона и его великую армию» Там же. С. 26.

Эти формулировки очень близки будущим словам Толстого о «мысли народной» как главной в «Войне и мире».

Д.И Писарев отозвался о романе с положительной стороны: «Новый, еще не оконченный роман гр. Л. Толстого можно назвать образцовым произведением по части патологии русского общества».

Он рассматривал роман, как отражение русского, старого барства.

«Роман “Война и мир” представляет нам целый букет разнообразных и превосходно отделанных характеров, мужских и женских, старых и молодых» Там же. С. 26.. В своей работе «Старое барство» он очень четко и полно разобрал характеры не только главных, но и второстепенных героев произведения, выразив тем самым свою точку зрения.

С публикацией первых томов произведения начали поступать отклики не только с России, но и за рубежом. Первая большая критическая статья появилась во Франции более чем через полтора года после выхода перевода Паскевич - в августе 1881 г. Автор статьи, Адольф Баден, сумел дать лишь обстоятельный и восторженный пересказ «Войны и мира» на протяжении почти двух печатных листов. Только в заключении он сделал несколько замечаний оценочного характера.

Примечательны ранние отклики на произведение Льва Толстого в Италии. Именно в Италии в начале 1869 г. - появилась одна из первых статей иностранной печати и «Войне и мире». Это была «корреспонденция из Петербурга», подписанная М.А. и озаглавленная «Граф Лев Толстой и его роман «Мир и война». Ее автор в недоброжелательном тоне отзывался о «реалистической школе», к которой принадлежит Л.Н. Толстой  

В Германии, как и во Франции, как и в Италии - имя Льва Николаевича Толстого к концу прошлого столетия попало в орбиту острой политической борьбы. Растущая популярность русской литературы в Германии вызывала беспокойство и раздражение у идеологов империалистической реакции.

Первый развернутый отзыв о «Войне и мире», появившийся на английском языке, принадлежал критику и переводчику Уильяму Ролстону. Статья его, напечатанная в апреле 1879 г. в английском журнале «Девятнадцатый век», а потом перепечатанная в США, называлась «Романы графа Льва Толстого», но по сути дела это был, прежде всего, пересказ содержания «Войны и мира» - именно пересказ, а не анализ. Ролстон, владевший русским языком, постарался дать английской публике хотя бы первоначальное представление о Л.Н. Толстом.

Критическая история романа Л.Н. Толстого «Война и мир»

План

1. Демократическая критика 60-х годов XIX века о романе.

2. Либерально-эстетическая критика о романе. П.В. Анненков «Исторические и эстетические вопросы в романе гр. Л. Н. Толстого "Война и мир"».

3. Н.Н. Страхов и его цикл статей о «Войне и мире».

4. Мережковский Д.С. о "Войне и мире" Л.Н. Толстого.

Литература

 1. П. В. Анненков «Исторические и эстетические вопросы в романе гр. Л. Толстого «Война и мир»» (сделать выписки в тетради).

2. Н.Н. Страхов   « «Война и мир». Сочинение графа Л. Толстого. Статьи 1-3» (сделать выписки в тетради).

3. Мегаева К.И. «Русский универсальный социально-психологический роман Ф.М. Достоевского и Л.Н. Толстого». – Махачкала, 2001.

4. Горбанев Н.А  Роман-эпопея Л.Н. Толстого «Война и мир» (Список литературы по теме занятия см. в пособии Горбанева Н.А.).

Павел Васильевич Анненков

Исторические и эстетические вопросы в романе гр. Л. Н. Толстого "Война и мир"

 http://az.lib.ru/a/annenkow_p_w/text_0280.shtml

Д. С. Мережковский

Л. Толстой и Достоевский

http://az.lib.ru/m/merezhkowskij_d_s/text_1902_tolstoy_i_dostoevsky.shtml

  Н. H. Страхов

Сочинения гр. Л. Н. Толстого

http://az.lib.ru/s/strahow_n_n/text_0110.shtml

  

Критическая история романа Ф.М. Достоевского "Преступление и наказание": материалы к занятию

В творчестве Достоевского каждый герой наново решает свои проблемы, сам окровавленными руками ставит межевые столбы добра и зла, каждый сам претворяет свой хаос в мир. Каждый герой у него слуга, глашатай нового Христа, мученик и провозвестник третьего царства. В них бродит еще и изначальный хаос, но брезжит и заря первого дня, давшего свет земле, и предчувствие шестого дня, в который будет сотворен новый человек. Его герои прокладывают пути нового мира, роман Достоевского – миф о новом человеке и его рождении из лона русской души... (С. Цвейг. Из эссе «Достоевский».)

Достоевский потому так смело выводил на сцену жалкие и страшные фигуры, всякого года душевные язвы, что умел или признавал за собою умение произносить над ними высший суд. Он видел божию искру в самом падшем и извращенном человеке; он следил за малейшею вспышкой этой искры и прозревал черты душевной красоты в тех явлениях, к которым мы привыкли относиться с презрением, насмешкою или отвращением... Эта нежная и высокая гуманность может быть названа его музою, и она-то давала ему мерило добра и зла, с которым он спускался в самые страшные душевные бездны. (Н.Н. Страхов. Из воспоминаний о Достоевском.)

Великий художник с первых слов захватывает своего читателя, затем ведет его по ступеням всякого рода падений и, заставив его перестрадать их в душе, мирит его в конце концов с падшими, в которых сквозь преходящую обстановку порочного, преступного человека сквозят нарисованные с любовью и горячей верой вечные черты несчастного брата. Созданные Достоевским в романе «Преступление и наказание» образы не умрут, не только по художественной силе изображения, но и как пример удивительного умения находить «душу живу» под самой грубой, мрачной, обезображенной формой – и, раскрыв ее, с состраданием и трепетом показывать в ней то тихо тлеющую, то распространяющую яркий, примиряющий свет искру Божию.

Три рода больных, в широком и техническом смысле слова, представляет жизнь: в виде больных волею, больных рассудком, больных, если так можно выразиться, от неудовлетворенного духовного голода. О каждом из таких больных Достоевский сказал свое человеческое веское слово в высоко-художественных образах. Едва ли найдется много научных изображений душевных расстройств, которые могли бы затмить их глубоко верные картины, рассыпанные в таком множестве в его сочинения. В особенности разработаны им отдельные проявления элементарных расстройств психической области – галлюцинации и иллюзии. Стоит припомнить галлюцинации Раскольникова после убийства закладчицы или мучительные иллюзии Свидригайлова в холодной комнате грязного трактира в парке. Провидение художника и великая сила творчества Достоевского создали картины, столь подтверждаемые научными наблюдениями, что, вероятно, ни один психиатр не отказался бы подписать под ними свое имя вместо имени поэта скорбных сторон человеческой жизни. (А.Ф. Кони. Из статьи «Ф.М. Достоевский».) 

В произведениях Достоевского мы находим одну общую черту, более или менее заметную во всем, что он писал: это боль о человеке, который признает себя не в силах, или наконец, даже не вправе быть человеком настоящим, полным, самостоятельным человеком, самим по себе. Каждый человек должен быть человеком и относится к другим, как человек к человеку. (Н.А. Добролюбов. Из воспоминаний о Достоевском.)

Прежде всего, господа, значение Достоевского заключается в том, что он был истинный поэт. Этим словом, мне кажется, сказано уже очень много.

Все мы, обыкновенные люди, каждый день спокойно, не волнуясь и не содрогаясь, пробегаем газетные строки, где рассказывается о разных случаях человеческого страдания: дифтерите, голоде, самоубийствах. Прочтем, что умер такой-то, что, отчего он убил себя, неизвестно, и забудем самый случай или начнем сравнивать его с другими, нам уже известными. Часто встречаем мы нищего и, отказав ему в подаянии, которое нам ничего не стоит, бросим потом деньги на пустейшее удовольствие. Таких случаев мы можем насчитать много. И все это вовсе не показывает, что мы дурные люди, а просто, что мы обыкновенные люди. На поэта различные житейские случаи, особенно человеческое горе (переживать чужое горе вообще легче, чем чужую радость), оказывают далеко не такое влияние...

Итак, прежде всего поэт отзывчивее обыкновенных людей, затем он умеет передавать свои образы в живой, доступной другим и более или менее прекрасной форме... Дело в том, что поэт вкладывает в изображение свою душу, свои мысли, наблюдения, симпатии, заветы, убеждения. Он живет в своем произведении: чувствует, думает, радуется и плачет со своим героем. Его образы не только ясны ему до мелочей: они любимы им, они ему родные. Он своими строками заставляет читателя посмотреть на ту или другую сторону жизни и не только узнать, но почувствовать честное и низкое, святое и пошлое...

Каков же идеал Достоевского? Первая черта этого идеала и высочайшая – это не отчаиваться искать в самом забитом, опозоренном и даже преступном человеке высоких и честных чувств. Надпись на доме одного древнего философа «Intrate nam et hic dei sunt» (лат. – входите, ибо здесь боги) можно было бы начертать на многих изображениях Достоевского. Вот маленький чиновник, необразованный, бедный, а всякий ли сумеет так искренне и горячо любить близкого, так деликатно, осторожно помогать ему, так тихо и скромно жертвовать своим покоем и удобством. Вот вечно пьяный, сбившийся с пути, низко упавший нравственно штабс-капитан, который умеет, однако, глубоко любить свою обузу – семью, умеет безутешно горевать над могилой маленького сына и в минуту просветления заговорить гордым голосом человеческого достоинства. Вот преступник, проявляющий черты сильной товарищеской приязни, сострадание. И таких примеров десятки. Другая черта идеала Достоевского – это убеждение, что одна любовь к людям может возвысить человека и дать ему настоящую цель в жизни...

Любовь к людям у Достоевского – это живая и деятельная христианская любовь, неразрывная с желанием помогать и самопожертвованием... Поэзия Достоевского – это поэзия чистого сердца... (И. Ф. Анненский. Из очерка «Речь о Достоевском».)

Сердце Сони так целостно отдано чужим мукам, столько она их видит и провидит, и сострадание ее столь ненасытимо жадно, что собственные муки и унижения не могут не казаться ей только подробностью, – места им больше в сердце не находится.

За Соней идет ее отец по плоти и дитя по духу – старый Мармеладов. И он сложнее Сони в мысли, ибо приемля жертву, он же приемлет и страдание. Он – тоже кроткий, но не кротостью осеняющей, а кротостью падения и греха. Он – один из тех людей, ради которых именно и дал себя распять Христос; это не мученик и не жертва, это, может быть, даже изверг, только не себялюбец, – главное же, он не ропщет, напротив, он рад поношению. А любя, любви своей стыдится, и за это она, любовь, переживает Мармеладова в убогом и загробном его приношении. (И.Ф. Анненский. Из статьи «Достоевский в художественной идеологии».)

Достоевский кажется мне наиболее живым из всех от нас ушедших вождей и богатырей духа...Те, что исполнили работу вчерашнего дня истории, в некотором смысле ближе переживаемой жизни, чем незыблемые светочи, намечающие путь к верховным целям...

Тридцать лет тому назад умер Достоевский, а образы его искусства, эти живые призраки, которыми он населил нашу среду, ни на пядь не отстают от нас, не хотят удалиться в светлые обители Муз и стать предметом нашего отчужденного и безвольного созерцания. Беспокойными скитальцами они стучатся в наши дома в темные и в белые ночи, узнаются на улицах в сомнительных пятнах петербургского тумана и располагаются беседовать с нами в часы бессонницы в нашем собственном подполье. Достоевский зажег на краю горизонта самые отдаленные маяки, почти невероятные по силе неземного блеска, кажущиеся уже не маяками земли, а звездами неба, – а сам не отошел от нас, остается неотступно с нами и, направляя их лучи в наше сердце, жжет нас прикосновениями раскаленного железа. Каждой судороге нашего сердца он отвечает: «знаю, и дальше, и больше знаю»; каждому взгляду поманившего нас водоворота, позвавшей нас бездны он отзывается пением головокружительных флейт глубины. И вечно стоит перед нами, с испытующим и неразгаданным взором, неразгаданный сам, а нас разгадавший, сумрачный и зоркий вожатый в душевном лабиринте нашем, вожатый и соглядатай.

Он жив среди нас, потому что от него или через него все, чем мы живем, – и наш свет, и наше подполье. Он великий зачинатель и предопределитель нашей культурной сложности. До него все в русской жизни, в русской мысли было просто. Он сделал сложными нашу душу, нашу веру, наше искусство, создал, открыл, выявил, облек в форму осуществления – начинавшуюся и еще не осознанную сложность нашу; поставил будущему вопросы, которых до него никто не ставил, и нашептал ответы на еще не понятые вопросы. Он как бы переместил планетную систему: он принес нам, еще не пережившим того откровения личности, какое изживал Запад уже в течение столетий, – одно из последних и окончательных откровений о ней, дотоле неведомое миру.

До него личность у нас чувствовала себя в укладе жизни и в ее быте или в противоречии с этим укладом и бытом, будь то единичный спор и поединок, как у Алеко и Печориных, или бунт скопом и выступление целой фаланги, как у наших поборников общественной правды и гражданской свободы. Но мы не знали ни человека из подполья, ни сверхчеловеков, вроде Раскольникова и Кириллова, представителей идеалистического индивидуализма, центральных солнц вселенной на чердаках и задних дворах Петербурга, личностей-полюсов, вокруг которых движется не только весь отрицающий их строй жизни, но и весь отрицаемый ими мир – и в беседах с которыми по их уединенным логовищам столь многому научился новоявленный Заратустра...

Чтобы так углубить и обогатить наш внутренний мир, чтобы так осложнить жизнь, этому величайшему из Дедалов, строителей лабиринта, нужно было быть сложнейшим и в своем роде грандиознейшим из художников. Он был зодчим подземного лабиринта в основаниях строящегося поколениями храма; и оттого он такой тяжелый, подземный художник, и так редко видимо бывает в его творениях светлое лицо земли, ясное солнце над широкими полями, и только вечные звезды глянут порой через отверстия сводов, как те звезды, что видит Дант на ночлеге в одной из областей Чистилища, из глубины пещеры с узким входом, о котором говорит: «Немногое извне доступно было взору, но чрез то звезды я видел и ясными, и крупными необычно». (В.И. Иванов. Из статьи «Достоевский и его роман-трагедия».)

Тень Страшного суда полностью изменяет реальность в романах Достоевского. Каждая мысль, каждый поступок в нашей земной жизни отражается в другой, вечной жизни. При этом Достоевский уничтожает границу между верхом и низом. Мир, который он изображает, – един. Он одновременно является сиюминутным и вечным. То есть суд и Страшный суд – все-таки одно и то же.

Только преодолев это логическое противоречие, мы можем принять особый реализм «Преступления и наказания». (П. Вайль, А. Генис. Из эссе «Страшный суд. Достоевский».)

 Н. Д. АХШАРУМОВ О РОМАНЕ Ф. М. ДОСТОЕВСКОГО «ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ» https://cyberleninka.ru/article/v/n-d-ahsharumov-o-romane-f-m-dostoevskogo-prestuplenie-i-nakazanie - статья Н. В. Володиной, Л. А. Сумароковой

Николай Дмитриевич Ахшарумов   

<О романе "Преступление и наказание">

http://az.lib.ru/a/ahsharumow_n_d/text_0040.shtml

Д. И. ПИСАРЕВ

БОРЬБА ЗА ЖИЗНЬ

("Преступление и наказание" Ф. М. Достоевского. Две части, 1867 г.) http://az.lib.ru/p/pisarew_d/text_0200.shtml

Страхов Н. H. Преступление и наказание.

http://az.lib.ru/s/strahow_n_n/text_0080.shtml

Григорий Захарович Елисеев

<О романе "Преступление и наказание">

http://az.lib.ru/e/eliseew_g_z/text_0030.shtml

«ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ» в критике 1860-x годов

https://lit.1sept.ru/article.php?ID=200204407

Д.С. Мережковский "Достоевский"

http://dugward.ru/library/merejkovskiy/merejkovskiy_dostoevskiy.html

Критическая история романа Достоевского «Преступление и наказание»

План:

1. Н.Н. Страхов о романе Достоевского.  

2. Д.И. Писарев и Г.З. Елисеев о романе.

3. Н.Д. Ахшарумов, А.С. Суворин  о романе.

3. Д.С. Мережковский о романе "Преступление и наказание".

Литература

1. Кирпотин В.Я. Разочарование и крушение Родиона Раскольникова. - М., 1986.

2. Кожинов В.В. «Преступление и наказание» Ф.М. Достоевского // Три шедевра русской классики. -  М., 1971.

3. Мережковский Д.С. Достоевский.// Мережковский Д.С. Акрополь: Избранные литературно-критические статьи. - М., 1991.

4. Мегаева К.И. Философско-психологический роман Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание». // Горбанев Н.А., Мегаева К.И., Панова Л.К. Изучение русского классического романа в школе. - Махачкала, 1982.

"

Критическая история романа Тургенева «Отцы и дети»

Критическая история романа Тургенева «Отцы и дети»    

План

1. Роман в русской критике 60-х годов. М.А. Антонович и Н.Н. Страхов о романе «Отцы и дети».

2. П.В. Анненков о романе "Отцы и дети"; статья "Базаров и Обломов".

3. Роман в оценке Д.И. Писарева.   Работы "Базаров" и "Реалисты".

4. Работы В.П. Буренина, А.И. Герцена, М.Н. Каткова, А.  Скабичевского, Ю.Г. Жуковского.

Поработать с оригинальными текстами критических статей!!!

Литература

1. Писарев Д. И. Сочинения. Т. 1 - 4. М., 1955-1956.

2. Антонович М.А. «Асмодей нашего времени». // Антонович М.А. Литературно-критические статьи. – М-Л., 1961.

3. Горбанев Н.А. Литературная критика Н.Н. Страхова: Текст лекции. - Махачкала,

1988.

4. Страхов Н.Н. Роман И.С. Тургенева «Отцы и дети».

5. Егоров Б. Ф. Борьба эстетических идей в России 1860-х годов. - Л., 1991.

6. Кулешов В. И. История русской критики XVIII - XIX веков. - 3. изд., М., 1984.

7. Недзвецкий В. А. Русская литературная критика XVIII - XIX веков. М., 1994.

Материалы к теме:

С выходом романа И. С. Тургенева “Отцы и дети” начинается оживленное обсуждение его в печати, которое сразу же приобрело острый полемический характер. Почти все русские газеты и журналы откликнулись на появление романа. Произведение порождало разногласия как между идейными противниками, так и в среде единомышленников, например, в демократических журналах “Современник” и “Русское слово”. Спор, по существу, шел о типе нового революционного деятеля русской истории.

“Современник” откликнулся на роман статьей М. А. Антоновича “Асмодей нашего времени”. Обстоятельства, связанные с уходом Тургенева из “Современника”, заранее располагали к тому, что роман был оценен критиком отрицательно. Антонович увидел в нем панегирик “отцам” и клевету на молодое поколение. Кроме того, утверждалось, что роман очень слаб в художественном отношении, что Тургенев, ставивший своей целью опорочить Базарова, прибегает к карикатуре, изображая главного героя чудовищем “с крошечной головкой и гигантским ртом, с маленьким лицом и пребольшущим носом”. Антонович пытается защищать от нападок Тургенева женскую эмансипацию и эстетические принципы молодого поколения, стараясь доказать, что “Кукшина не так пуста и ограниченна, как Павел Петрович”. По поводу отрицания Базаровым искусства Антонович заявил, что это — чистейшая ложь, что молодое поколение отрицает только “чистое искусство”, к числу представителей которого, правда, причислил Пушкина и самого Тургенева.

В журнале “Русское слово” в 1862 году появляется статья Д. И. Писарева “Базаров”. Критик отмечает некоторую предвзятость автора по отношению к Базарову, говорит, что в ряде случаев Тургенев “не благоволит к своему герою”, что он испытывает “невольную антипатию к этому направлению мысли”. Но общее заключение о романе сводится не к этому. Д. И. Писарев находит в образе Базарова художественный синтез наиболее существенных сторон мировоззрения разночинной демократии, изображенных правдиво, несмотря на первоначальный замысел Тургенева. Критическое отношение автора к Базарову воспринимается критиком как достоинство, так как “со стороны виднее достоинства и недостатки”, а “строго критический взгляд... в настоящую минуту оказывается плодотворнее, чем голословное восхищение или раболепное обожание”. Трагедия Базарова, по мнению Писарева, состоит в том, что для настоящего дела в действительности нет благоприятных условий, а потому, “не имея возможности показать нам, как живет и действует Базаров, И. С. Тургенев показал нам, как он умирает.

В своей статье Д. И. Писарев подтверждает общественную чуткость художника и эстетическую значимость романа: “Новый роман Тургенева дает нам все то, чем мы привыкли наслаждаться в его произведениях. Художественная отделка безукоризненно хороша... А явления эти очень близки к нам, так близки, что все наше молодое поколение своими стремлениями и идеями может узнать себя ъ действующих лицах этого романа”.

Еще до начала непосредственной полемики Д. И. Писарев фактически предугадывает позицию Антоновича. По поводу сцен с Ситниковым и Кукшиной он замечает: “Многие из литературных противников “Русского вестника” с ожесточением накинутся на Тургенева за эти сцены”.

Однако Д. И. Писарев убежден, что настоящий нигилист, демократ-разночинец так же, как и Базаров, должен отрицать искусство, не понимать Пушкина, быть уверенным, что Рафаэль “гроша медного не стоит”. Но для нас важно, что Базаров, погибающий в романе, “воскресает” на последней странице писаревской статьи: “Что делать? Жить, пока живется, есть сухой хлеб, когда нет ростбифу, быть с женщинами, когда нельзя любить женщину, а вообще не мечтать об апельсиновых деревьях и пальмах, когда под ногами снеговые сугробы и холодные тундры”. Пожалуй, мы можем считать статью Писарева наиболее яркой трактовкой романа в 60-е годы.

В 1862 году, в четвертой книжке журнала “Время”, издаваемого Ф. М. и М. М. Достоевскими, выходит интересная статья Н. Н. Страхова, которая называется “И. С. Тургенев. “Отцы и дети”. Страхов убежден, что роман — замечательное достижение Тургенева-художника. Образ же Базарова критик считает крайне типичным. “Базаров есть тип, идеал, явление, возведенное в перл создания”. Некоторые черты базаровского характера объяснены Страховым точнее, чем Писаревым, например, отрицание искусства. То, что Писарев считал случайным непониманием, объясняемым индивидуальным развитием героя (“Он сплеча отрицает вещи, которых не знает или не понимает...”), Страхов воспринимал существенной чертой характера нигилиста: “...Искусство всегда носит в себе характер примирения, тогда как Базаров вовсе не желает примириться с жизнью. Искусство есть идеализм, созерцание, отрешение от жизни и поклонение идеалам; Базаров же реалист, не созерцатель, а деятель...” Однако если у Д. И. Писарева Базаров — герой, у которого слово и дело сливаются в одно целое, то у Страхова нигилист все еще герой “слова”, пусть с жаждой деятельности, доведенной до крайней степени.

На тургеневский роман откликнулся и либеральный критик П. В. Анненков. В своей статье “Базаров и Обломов” он пытается доказать, что, несмотря на внешнее отличие Базарова от Обломова, “зерно заложено одно и то же в обеих натурах ”.

В 1862 году в журнале “Век” выходит статья неизвестного автора “Нигилист Базаров”. Посвящена она прежде всего анализу личности главного героя: “Базаров — нигилист. К той среде, в которой он поставлен, он относится безусловно отрицательно. Дружбы для него не существует: он терпит своего приятеля, как сильный терпит слабого. Родственные отношения для него привычка родителей к нему. Любовь он понимает как материалист. На народ смотрит с пренебрежением взрослого на малых ребят. Никакой сферы деятельности не остается для Базарова”. Что же касается нигилизма, неизвестный критик заявляет, что отрицание Базарова не имеет под собой основы, “для него нет причин”.

В работе А. И. Герцена “Еще раз Базаров” главным объектом полемики становится не тургеневский герой, а Базаров, созданный в статьях Д. И. Писарева. “Верно ли понял Писарев тургеневского Базарова, до этого мне дела нет. Важно то, что он в Базарове узнал себя и своих и добавил, чего недоставало в книге”, — писал критик. Кроме того, Герцен сравнивает Базарова с декабристами и приходит к выводу, что “декабристы — наши великие отцы, Базаровы — наши блудные дети”. Нигилизм в статье назван “логикой без структур, наукой без догматов, покорностью опыту”.

В конце десятилетия в полемику вокруг романа включается сам Тургенев. В статье “По поводу “Отцов и детей” он рассказывает историю своего замысла, этапы публикации романа, выступает со своими суждениями по поводу объективности воспроизведения действительности: “...Точно и сильно воспроизвести истину, реальность жизни — есть высочайшее счастье для литератора, даже если эта истина не совпадает с его собственными симпатиями”.

Отзыв в журнале "Библиотека для Чтения": "...Г. Тургенев осудил эмансипацию женщин, совершающуюся под руководством Ситниковых и проявляющуюся в уменьи складывать крученые папиросы, в беспощадном куреньи табаку, в питье шампанского, в пении цыганских песен, в пьяном виде и в присутствии едва знакомых молодых людей, в небрежном обращении с журналами, в бессмысленном толковании о Прудоне, о Маколее, при явном невежестве и даже отвращении ко всякому дельному чтению, что доказывается лежащими по столам неразрезанными журналами или постоянно разрезанными на одних только скандальных фельетонах, — вот те обвинительные пункты, по которым г. Тургенев осудил способ развития у нас женского вопроса..." (Журнал «Библиотека для Чтения», 1862 г.)

Статьи М.Н. Каткова: http://az.lib.ru/k/katkow_m_n/text_0080.shtml

http://az.lib.ru/k/katkow_m_n/text_0070.shtml

(В. П. Буренин, "Литературная деятельность Тургенева". Спб. 1884 г.)

https://www.litres.ru/viktor-burenin/literaturnaya-deyatelnost-turgeneva-kriticheskiy-etud/

 https://kpfu.ru/staff_files/F753950222/Shabalina_N.N._Zhanr_literaturnogo_portreta....pdf

 

Критическая история романа М.Ю. Лермонтова "Герой нашего времени"

• Николай I
• В.Г. Белинский,
• С.О. Бурачок
• О.И. Сенковский
• Ф. Булгарин
• С.П. Шевырев
• П.А. Плетнев
• А.Григорьев
• А.И. Герцен
• Д.И. Писарев
• С.С. Дудышкин
• Ф.М. Достоевский
• Н.К. Михайловский
• Г.В. Плеханов
• М. Горький
• Б.М. Эйхенбаум

Николай I (годы жизни 1796-1855)

Самой важной исторической фигурой, написавшей отзыв о романе в своем письме, был Император Николай I. Однако, в этом отзыве важно учитывать негативное отношение власти к самому автору романа (ссылки Лермонтова на Кавказ, непризнание заслуг).
Впервые император упоминает о романе 13 июня 1840 года, выказывая положительную оценку первому тому романа:

Я работал и читал всего Героя, который хорошо написан.

Однако на следующий день оценка уже хуже:

Я работал и продолжал читать сочинение г. Лермонтова. Второй том я нахожу менее удачным, чем первый.

И уже вечером того же дня отношение к роману становится негативным:

я дочитал до конца Героя и нахожу вторую часть отвратительной, вполне достойной быть в моде. Это то же самое изображение презренных и невероятных характеров, какие встречаются в нынешних иностранных романах. Такими романами портят нравы и ожесточают характер. И хотя эти кошачьи вздохи читаешь с отвращением, все-таки они производят болезненное действие, потому что в конце концов привыкаешь верить, что весь мир состоит только из подобных личностей, у которых даже хорошие с виду поступки совершаются не иначе как по гнусным и грязным побуждениям. Какой же это может дать результат? Презрение или ненависть к человечеству! Но это ли цель нашего существования на земле? Люди и так слишком склонны становиться ипохондриками или мизантропами, так зачем же подобными писаниями возбуждать или развивать такие наклонности! Итак, я повторяю, по-моему, это жалкое дарование, оно указывает на извращенный ум автора. Характер капитана набросан удачно. Приступая к повести, я надеялся и радовался тому, что он-то и будет героем наших дней, потому что в этом разряде людей встречаются куда более настоящие, чем те, которых так неразборчиво награждают этим эпитетом. Несомненно, кавказский корпус насчитывает их немало, но редко кто умеет их разглядеть. Однако капитан появляется в этом сочинении как надежда, так и не осуществившаяся, и господин Лермонтов не сумел последовать за этим благородным и таким простым характером; он заменяет его презренными, очень мало интересными лицами, которые, чем наводить скуку, лучше бы сделали, если бы так и оставались в неизвестности — чтобы не вызывать отвращения. Счастливый путь, г. Лермонтов, пусть он, если это возможно, прочистит себе голову в среде, где сумеет завершить характер своего капитана, если вообще он способен его постичь и обрисовать

В.Г. Белинский (годы жизни 1811-1848)

Самым известным критиком романа является В.Г. Белинский, чьи отзывы чаще всего встречаются в Интернете.
Первая публикация была напечатана сразу после выхода повести «Бэла». Белинский негативно выказывается о повести, отмечая простоту, сжатость и безыскусственность рассказа. В то же время, после печати отдельного издания романа, Белинский подчеркивает оригинальность и самобытность произведения, рассматривая роман как единое целое, впервые говоря о постепенном раскрытии главного героя, от главы к главе.

совершенно новый мир искусства

Вопреки мнению большинства реакционной критики, считавшей роман клеветой на русскую жизнь, Белинский защищает Лермонтова, доказывая, что Печорин сильно связан с действительностью:

«Искусство поэта должно состоять в том, чтобы развить на деле задачу: как данный природою характер должен образоваться при обстоятельствах, в которые поставит его судьба»

Сложно переоценить значение анализа образа Печорина Белинским. В нем получена одна из главных черт особенностей русского критического реализма XIX века: изображение характера типического представителя современного общества дается так, что приводит к отрицанию отношений, господствующих в обществе. Именно Белинский начинает серию критики о «лишних людях» и сравнение Онегина и Печорина.

С.О. Бурачок (годы жизни 1800-1877)

Первая реакционная критика принадлежит перу С. О. Бурачка, который объединяет самого Лермонтова с Печориным. В целом, он дает роману крайне негативную оценку:

В ком силы духовные хоть мало-мальски живы, для тех эта книга отвратительно несносна

Бурачёк с негодованием отмечает отсутствие в романе народности и правдивости. Впервые звучит мнение о романе как о клевете на русскую действительность:

нет ни религиозности, ни народности

Единственный неотвратительный персонаж, по его мнению — Максим Максимыч, но и тому отводится слишком мало времени.

О.И. Сенковский (годы жизни 1800-1858)

Сенковский дал рецензию, которую можно понять двусмысленно. Сначала он пишет положительно:

Г. Лермонтов счастливо выпутался из самого затруднительного положения, в каком только может находиться лирический поэт, поставленный между преувеличениями, без которых нет лиризма, и истиною, без которой нет прозы. Он надел плащ истины на преувеличения, и этот наряд очень к лицу им

Затем, после выхода второго издания все меняется:

«нельзя выдавать „Героя нашего времени“ за что-нибудь выше миленького ученического эскиза»

Ф. Булгарин (годы жизни 1789-1859)

Замечательна рецензия Ф. Булгарина в «Северной пчеле». Рецензия настолько положительная, что вызвала сомнения в своей честности. Так Белинский писал о ней:

явились ложные друзья, которые спекулируют на имя Лермонтова, чтобы мнимым беспристрастием поправить в глазах толпы свою незавидную репутацию

Сам же Булгарин так описывает впечатление от романа:

Лучшего романа я не читал на русском языке

Булгарин продолжает идею Белинского о болезни общества, рассматриваемой в романе, но считает, что болезнь эта вызвана Западом. Он утверждает, что Печорин – это лишь нравственный урок:

К чему ведут блистательное воспитание и все светские преимущества без положительных правил, без веры, надежды и любви

С.П. Шевырев (годы жизни 1806-1864)

Выдвинул из реакционного лагеря наиболее полную оценку романа. И оценка эта нелестная:

Всё содержание повестей г-на Лермонтова, кроме Печорина, принадлежит существенной жизни; но сам Печорин, за исключением его апатии, которая была только началом его нравственной болезни, принадлежит миру мечтательному, производимому в нас ложным отражением Запада. Этот призрак, только в мире нашей фантазии имеющий существенность

Шевырев считал, что образ Печорина не только нереален, но литературно неполноценен и навеян западными идеалами:

Печорин принадлежит к числу тех пигмеев зла, которыми так обильна теперь повествовательная и драматическая литература Запада

П.А. Плетнев (годы жизни 1792-1866)

Еще одна положительная оценка была дана П. А. Плетневым, который отмечает великий талант писателя.

отмечены печатью истинного таланта; каждое приняло на себя живые, яркие краски эпохи их создания; каждому суждено прослушать в молчании брюзгливые выходки судий, которые, лишены будучи способности мыслить и чувствовать, утешаются неотъемлемым своим правом — побранивать всё привлекательно-живое

А.Григорьев (годы жизни 1822-1864)

Григорьев пишет:

Печорин, несмотря на его впечатлительность, еще есть suffisance собственного Я, поклоняющегося только себе, не страдавшего болезненно тем благородным, благодатным страданием, которое, само в себе находя пищу, неумолимо выживает мелкий, ограниченный эгоизм, чтобы создать эгоизм сознательный, проникнутый чувством целого и уважением к себе и другим, как частям великого целого
Посмотрите, как в самом Лермонтове перегорел и очистился этот эгоизм, как это чувство любви от скуки и праздности, чувство души, страдающей пустотою, чувство отрицания претворилось в идею разумную и человеческую в стихотворениях последней его эпохи

Григорьев сомневался в способностях Лермонтова в качестве мыслителя и пытался показать, что лермонтовское направление умерло.

слово лермонтовской деятельности по самой натуре своей было неспособно к дальнейшему развитию. Это слово было протест личности против действительности, — протест, вышедший не из ясного понимания идеала, а из условий, заключавшихся в болезненном развитии самой личности

А.И. Герцен (годы жизни 1812-1870)

Герцен поддерживает возможность существования Печорина в прошлом:

Онегины и Печорины были совершенно истинны, выражали действительную скорбь и разорванность тогдашней русской жизни… Наши литературные фланкеры последнего набора шпыняют теперь над этими слабыми мечтателями, сломавшимися без боя, над этими праздными людьми, не умевшими найтиться в той среде, в которой жили. Жаль, что они не договаривают, — я сам думаю, если б Онегин и Печорин могли, как многие, приладиться к николаевской эпохе, Онегин был бы Виктор Никитич Панин, а Печорин не пропал бы по пути в Персию, а сам управлял бы, как Клейнмихель, путями сообщения и мешал бы строить железные дороги. Но время Онегиных и Печориных прошло. Теперь в России нет лишних людей, теперь, напротив, к этим огромным запашкам рук недостает. Кто теперь не найдет дела, тому пенять не на кого, тот в самом деле пустой человек, свищ или лентяй. И оттого очень естественно, Онегины и Печорины делаются Обломовыми.
Общественное мнение, баловавшее Онегиных и Печориных потому, что чуяло в них свои страдания, отвернется от Обломовых

Герцен воспринимал Печорина достаточно односторонне:

Лермонтов летами был товарищ Белинского, он был вместе с нами в университете, а умер в безвыходной безнадежности печоринского направления, против которого восставали уже и славянофилы и мы

Д.И. Писарев (годы жизни 1840-1868)

Д. И. Писарев невысоко отзывался о стихах Лермонтова, но зато ценил его прозу. Роман «Герой нашего времени» он оценивал в рамках другой русской классики, пытаясь выделить различие между «лишними» и «новыми» людьми.
«Скучающими трутнями» называл он Печорина и Онегина и считал, что немного таких персонажей живет в каждом обеспеченном и умном человеке. Сравнивал он Печорина и с Базаровым:

Печорины и Базаровы выделываются из одного материала… не похожи друг на друга по характеру своей деятельности, но они совершенно сходны между собою по типическим особенностям натуры: и те и другие — очень умные и вполне последовательные эгоисты, и те и другие выбирают себе из жизни всё, что в данную минуту можно выбрать самого лучшего…

С.С. Дудышкин (годы жизни 1820-1866)

Критик, полностью отрицавший образы «лишних людей», особенно Печорина. Дудышкин называл таких людей «искателями сильных ощущений», самонадеянными и лживыми.
Он настолько сильно ненавидел Печорина, что посвятил его разбору большую часть вступительной статьи к «Сочинениям Лермонтова», используя такие выражения:

В Печорине больше характера Байрона, нежели русского офицера
Печорин теперь принадлежит к самым слабым созданиям Лермонтова

Ф.М. Достоевский (годы жизни 1821-1881)

Достоевский разделял позицию Белинского, считая, что Печорин является народным персонажем, но отдаленным от простого народа вследствие сближения обеспеченного класса к Европе.

Онегин, а затем и Печорин выразили до ослепительной яркости именно все те черты, которые могли выразиться у одного только русского человека… в тот самый момент, когда цивилизация в первый раз ощущалась нами как жизнь, а не как прихотливый прививок, а в то же время и все недоумения, все странные, неразрешимые по-тогдашнему вопросы в первый раз со всех сторон стали осаждать русское общество и проситься в его сознание

В дальнейшем Достоевский резко изменил мнение о Печорине. Это связано с ростом революционных идей, с которыми Достоевский был не согласен. Теперь он отрицает существование такого реального персонажа.

готовы были, например, чрезвычайно ценить в свое время разных дурных человечков, появлявшихся в литературных наших типах и заимствованных большею частью с иностранного

Н.К. Михайловский (годы жизни 1842-1904)

Необычное мнение о романе выразил критик-народник Н. К. Михайловский. Он выделил героическое и протестующее начало в творчестве Лермонтова. Михайловский сопоставляет Лермонтова и Печорина, говоря о том, что у самого Лермонтова были «необъятные силы», которые он не мог правильно использовать в эпоху безвременья.
Михайловский давал Печорину антропологическое объяснение:

Действовать, бороться, покорять сердца, так или иначе оперировать над душами ближних и дальних, любимых и ненавидимых — таково призвание или коренное требование натуры всех выдающихся действующих лиц произведений Лермонтова, да и его самого

Г.В. Плеханов (годы жизни 1856-1918)

Привнес в изучение Лермонтова и его романа марксистский подход. Плеханов писал:

Искусство обязано своим происхождением общественному человеку, а этот последний изменяется вместе с развитием общества. Стало быть, понять данное художественное произведение значит не только понять его основную идею, но и выяснить себе, почему идея эта интересует людей — хотя, быть может, и немногих людей, — данного времени. Для разрешения этого вопроса надо будет вспомнить, что Лермонтов родился в октябре 1814 г. и что, следовательно, ему пришлось провести свою юность в таком обществе, которое было совершенно подавлено реакцией, очень усилившейся после неудачи известного движения декабристов…

Плеханов отмечал:

Герой нашего времени», «несмотря на все рассуждения, историческое значение Печорина не понято. Характер Печорина объясняется с точки зрения личной психологии… Печорин страдает оттого, что еще не примирился с действительностью. Оно и так, да не так. Ему примириться с действительностью было то же самое, что Александру Македонскому сделаться канцелярским писцом

М. Горький (годы жизни 1868-1936)

Горький в своих лекциях продолжает идеи Плеханова и революционных демократов. Он писал, сравнивая стихотворение «И скучно и грустно» с диалогом Печорина и Вернера:

И снова мы видим полное совпадение чувств и мысли автора с чувствами и мыслью его героя. Нам важно знать, что Онегин — портрет Пушкина, а Печорин — Лермонтова…

В тоже время Горький считает, что полностью Лермонтов и Печорин не сливаются:

Печорин был для него слишком узок; следуя правде жизни, поэт не мог наделить своего героя всем, что носил в своей душе, а если б он сделал это — Печорин был бы неправдив

Также Горький объяснил, чем вызваны проблемы главного героя:

Печорину и Онегину чужды так называемые социальные вопросы, они живут узко-личной жизнью, они оба сильные, хорошо одаренные люди и поэтому не находят себе места в обществе

Б.М. Эйхенбаум (годы жизни 1886-1959)

Последний в данной статье по порядку, но не по значимости, обзор посвящен Эйхенбауму, крупнейшему советскому лермонтоведу.
В работах Эйхенбаума критически оценены тексты романа, установлена окончательная редакция романа «Герой нашего времени».
Эйхенбаум обращал внимание на оценку Печорина самим автором, которая видна из названия:

Заглавие, действительно, звучит иронично, и иначе его нельзя понять: «Вот каковы герои нашего времени!» Это заглавие заставляет вспомнить строки «Бородина», на которые обратил внимание Белинский: «Да, были люди в наше время, не то, что нынешнее племя: богатыри — не вы!». Однако ирония этого заглавия обращена, конечно, не против самой личности героя, а против «нашего времени», это ирония «Думы» и «Поэта». Именно так следует понимать уклончивый ответ автора предисловия: «Не знаю». Это значит: «Да, злая ирония, но направленная не на Печорина самого по себе, а на вас, читатель, и на всю современность»

Занятие 2.      Критическая история романа М.Ю. Лермонтова «Герой нашего времени»

План

 1. Роман Лермонтова в оценках современной критики (С.П. Шевырев, С.Т. Аксаков, Н.В. Гоголь, В.В. Кюхельбекер) и в критике 60-х годов (А.В. Дружинин, А. Григорьев, Н.Г Чернышевский и др.).

2.  Белинский о романе «Герой нашего времени». Образ Печорина в оценке Белинского.

Литература

1. Белинский В.Г. «Герой нашего времени».

2. .Кулешов В. И. История русской критики XVIII - XIX веков. - 3. изд., М., 1984.

3. Недзвецкий В. А. Русская литературная критика XVIII - XIX веков. М., 1994.

4. Егоров Б. Ф. О мастерстве литературной критики; жанры, композиция, стиль. - Л., 1980.

http://www.literaturus.ru/2015/10/kritika-geroj-nashego-vremeni-otzyvy-sovremennikov.html

М.Ю. ЛЕРМОНТОВ В РУССКОЙ КРИТИКЕ И ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИИ

http://lermontov-slovar.ru/about/M.JU._LERMONTOV_V_RUSSKOJ_KRITIKE_I_LITERATUROVEDENII.html

Источник: Критика | Сайт о романе Герой нашего времени