Роман Л.Н. Толстого "Воскресение"

Идейно-художественное разнообразие романа Л. Н. Толстого “Воскресение” (1889-1899). 

(материалы подготовлены магистранткой 2 года обучения Унчаевой П.М.)

«Воскресение» — крупнейший социально-обличительный роман Толстого, вершина литературы критического реализма. В нем писатель поставил самые острые проблемы русской жизни последней трети прошлого века. Идейный пафос романа — в бескомпромиссном отрицании всех основ собственнического мира. С чувством негодования и протеста обрушивается Лев Толстой на царскую «комедию суда», на полицейско-тюремный аппарат, казенную церковь, обнажает лицемерие и фальшь буржуазной морали. Лев Толстой срывает все и всяческие маски с всесильных «хозяев жизни» и раскрывает всю глубину подавления личности в помещичьебуржуазном обществе. Полная трагизма история простой женщины из народа Катюши Масловой показана в романе как глубоко типическая, «обыкновенная» история гибели человека в обществе, основанном на бесправии и угнетении народа. Рисуя горе и нужду народа, Лев Толстой показывает и зреющий нем социальный протест, стихийное стремление народных масс уничтожить все формы эксплуатации и угнетения. Толстой надеялся, что такими произведениями, как роман «Воскресение», он сможет послужить наступлению нового века, в котором произойдет обновление, возрождение жизни всех угнетенных, обманутых, обиженных людей. В январе 1899 г. Толстой посетил Бутырскую тюрьму и имел продолжительную беседу с надзирателем И.М. Виноградовым. Писатель интересовался бытом заключенных, распорядком дня в тюремных камерах и другими сведениями, нужными ему для романа «Воскресение». Творческая история романа, начавшаяся в 1889 г., прошла несколько этапов. Она была сосредоточена на решении нескольких художественных задач. Первая из них состояла в том, чтобы, до конца разработав сюжет «Коневской повести» (первоначальное название романа), выйти за его узкие рамки. Историю, ставшую основой фабулы романа, Толстой услышал еще в 1887 году от своего знакомого А. Ф. Кони, известного петербургского адвоката. Кони рассказал при Толстом, историю о том, как один из присяжных заседателей во время суда узнал в обвиняемой за кражу проститутке с изуродованным болезнью лицом Розалии Они женщину, которую он когда-то соблазнил. Но соблазнитель, вероятно когда-то любивший её, решил на ней жениться и много хлопотал. Подвиг его не получил завершения; женщина умерла в тюрьме. Впечатлённый всем этим, Лев Толстой попросил Кони отдать ему тему. Он начал развертывать жизненную ситуацию в конфликт, и эта работа заняла несколько лет писательского труда и одиннадцать лет раздумий. Вторая задача, стоявшая перед автором, была еще более сложной: построить такую композицию произведения «большого дыхания», чтобы она позволила включить в нее картины русской пореформенной и предреволюционной жизни, осуществляя способ, который был использован Толстым при работе над «Войной и миром» и раскрыт им в двух словах: «захватить все». В «Воскресении» шире, чем в любом другом предшествующем произведении, Толстой использовал принцип художественного сопоставления, задачу которого он видел в том, чтобы обнажать «контраст между роскошью роскошествующих и нищетой бедствующих». В романе есть еще один автобиографический момент. Толстой изменил концовку повести, вспомнив случай из своей жизни с соблазнением горничной в имении своей сестры. Одним из прототипов Дмитрия Нехлюдова является сам Толстой. Роман вызвал бурные споры, были проблемы с цензурой. Высоко оценили роман за рубежом. В России «Воскресение» печаталось с громадными цензорскими купюрами: из 129 глав романа лишь 25 «пощадили» светская и духовная цензур. За 1899—1900 гг. оно выпустило пять изданий полного, освобожденного от цезурных купюр «Воскресения». «Воскресение» первые из его читателей оценили как выдающийся «социально-гениальный» роман, а его противники определили жанр «Воскресения» как «социально-моральный памфлет» и увидели в нем вовсе не роман, но «обвинительный акт». Живую душу в роман вдыхала развернувшаяся большая общественная деятельность Толстого. О «бессмыслице суда, казней» и прочих «грехах» российской действительности можно было сказать, только с головой окунувшись в них, пронаблюдав их изнутри глазами художника. В 1891- 1892 годах разразился голод, охвативший девятнадцать губерний России. Толстой принял самое горячее участие в помощи голодающим, выезжал на места, видел картины народных бедствий, «всю величину и мерзость» "греха нашего сословия перед народом. Он видит, что струна социальных противоречий до предела натянулась в стране, и требуется коренное изменение положения крестьянства. В земле все дело, она в руках совсем не тех, кто ее обрабатывает. Толстой все это с годами осмыслит, напишет статьи: «О голоде», «Страшный вопрос», «О средствах помощи населению, пострадавшему от неурожая», «Голод или не голод?». Эти размышления перешли к Нехлюдову в романе. Такими идеями и настроениями было вызвано к жизни произведение, ставшее центральным не только в позднем творчестве Толстого, но и крупнейшим в русской и мировой литературе на рубеже XIX и XX вв. В свете этих идей Толстого его «Воскресение» воспринимается не романомутопией, как это казалось некоторым из его современников, а романомпредвидением, романом-предвестием. В нем, как и в публицистических работах 90-х годов, Толстой возвестил о неизбежности народной революции в России, полагая, что она будет крестьянской по преимущественному составу ее участников. Роман «Воскресение очень отличается от предшествующих романов («Война и мир», «Анна Каренина») своей поэтикой и художественными особенностями, которые свидетельствуют об эволюции художественного метода Толстого. Во-первых, появляется сатира, несвойственная Толстому. Сатирически изображены им картина царского судопроизводства, и заседание в Синоде, и сцена богослужения арестантов, сцены светской жизни в Петербурге и не только. Во-вторых, использован прием контраста, встречающийся и в «Анне Карениной», и в «Войне и мире», но именно в данном романе играет композиционную роль. Роман начинается с двух контрастных пробуждений. В своей камере просыпается арестантка Маслова, которой предстоит ехать на суд, и пробуждение Нехлюдова; контрастное изображение жизни в тюрьме, остроге и в Москве, Петербурге; контрастное изображение города и деревни. В-третьих, меняется язык Толстого и форма проявления авторской позиции. В отличие от предшествующих романов, где Толстой представал в роли писателя-демиурга, который все знает о своих героях, но при этом лишь один персонаж мог лишь отчасти высказывать авторскую точку зрения (Константин Левин в « Анне Карениной»). Здесь авторская точка зрения высказывается прямо, и даже появляется дидактизм и морализаторство со стороны автора. Роман имеет кольцевую композицию, и это кольцо создают эпиграфы из Евангелия перед произведением и финал романа, когда Нехлюдов читает Евангелие, подаренное ему англичанином. Несмотря на конфликт с русской православной церковью, Толстой не только не отказывается от веры, а видит будущее человечества в христианстве. В романе Толстой рассматривает сложнейшие проблемы. Это и целый спектр острых социальных проблем (бедности, нищеты, социальной несправедливости, и проблема униженных и оскорбленных; земельный вопрос; проблема несовершенства судебной системы, которую Толстой подвергает жесточайшей критике. Это также и религиозные проблемы (роль церкви в жизни российского общества, в частности в тюрьмах, острогах). Это и нравственно-психологические проблемы, одна из которых становится основой фабулы романа -проблема нравственного падения и последующего воскресения личности, и именно с этой проблемой перекликаются эпиграфы. Эта проблема рассматривается и на судьбе Дмитрия Нехлюдова, и на судьбе Катюши Масловой. Толстой показывает сложный процесс их нравственного воскресения (символическое название романа), но при этом оставляет в своем романе открытый финал, поднимая таким образом еще и проблему смысла жизни. Спусковым крючком в завязке сюжета становится сцена в суде, когда присяжный заседатель Дмитрий Нехлюдов узнает в одной из подсудимых девушку, которую он когда-то соблазнил. Первая его реакция - страх разоблачения и позора. Вторая реакция - стыд. Здесь Толстой дает подробную историю их знакомства, используя прием ретроспективы, позволяющий понять характер их отношений. Толстой показывает разницу между первым Нехлюдовым (до военной службы) и второго Нехлюдова, развращенного, со стремлением получить все удовольствия от жизни. Рисуя сцену суда, Толстой показывает, что до Катюши, которую различные скитания привели в дом терпимости Китаевой, им нет никакого дела. В результате юридической ошибки (неправильное оформление вердикта, в котором забыли указать «без намерения лишить жизни»), Маслова была осуждена на каторгу. Важное значение имеет первая встреча Нехлюдова с Катюшей в остроге. Она его даже не узнает, и ее первая реакция - гнев и отторжение. Она считает, что он замаливает свои грехи и через нее хочет спастись на том свете. А Нехлюдов думает “А в ведь эта женщина мертва». И лишь через несколько встреч она начинает верить ему. Главная героиня романа Катюша Маслова — проститутка, которая вынуждена заниматься этим грязным делом для того, чтобы прокормить себя, для того, чтобы существовать. Ошибки молодости, которые совершились по вине молодого барина, заехавшего в имение своих тетушек и соблазнившего юную Катюшу, повлекли за собой огромное количество несчастий и бед, которые и привели ее на скамью подсудимых. Катюша невинно осуждена, она озлоблена и растоптана, унижена и оскорблена, кажется, ничто не может вернуть в ее пожелтевшие и ставшие равнодушными черты лица жизнь. В «Воскресении» обновление человеческой души показано как процесс естественный и прекрасный, подобный оживлению весенней природы. Воскресшая любовь Катюши к Нехлюдову, общение с простыми, честными и добрыми людьми — все это помогает падшей женщине воскреснуть к новой жизни, понять, что она снова обретает веру в себя, веру в перемены к лучшему. Знакомство на каторге с революционером Симонсоном возвращает Катюшу к жизни, дает ей ощущение, что она в состоянии изменить мир, воскресить многих людей, спасти не одну душу. Название романа, которое в самом начале понимается как насмешка, к концу приобретает глобальный масштаб, пронизывая все, что происходит не только на страницах романа, но и в целом мире, — это воскрешение Христа, воскрешение природы, воскрешение души. Важное место в структуре романа занимает эпиграф. Евангельские тексты, использованные в качестве эпиграфов, подтверждаются содержанием романа и вместе с евангельским финалом образуют кольцевую композицию произведения. Л. Толстой считал, что основным условием общественных изменений является исполнение каждым человеком христианских заповедей, изложенных в Нагорной проповеди (к которой приводит своего героя Нехлюдова через критику всей самодержавной системы, отказ от сословных дворянских привилегий и земельной собственности). Этим он подчеркивал не только вечность библейских истин, но и зависимость поступков человека от его психологии, черт характера, нравственных принципов, которыми он руководствуется, избирая тот или иной жизненный путь. Толстой проводит мысль о том, что ни при одном общественном укладе невозможно избежать преступлений, если не позаботиться о душе человека, не изменить его взглядов, не наставить его на путь религии, а также основной идеологический тезис Толстого: недопустимость какого бы то ни было суда над человеком. Роман состоит из трех частей, и каждая следующая часть выводит Нехлюдова в более широкую сферу видения и понимание жизни. Первую часть можно назвать условно «Суд». Это не только событийный, но и внутренний, сюжетный центр первой части романа. Вторую часть романа можно условно назвать «Покаяние». Нехлюдов освобождается от помещичьей собственности на землю. И это тоже логически оправдано, потому что иначе он не был нравственно свободным в своей защите «мира острогов». Сначала надо было освободиться самому, чтобы требовать свободы для других. Путешествие Нехлюдова продолжается. Он едет по великим и неведомым пространствам России, перед ним, наконец, открывается Сибирь. И третья часть складывалась как прощание. Вечное прощание. И настоящий смысл этой третьей части - «Разрыв». Катюша покидает Нехлюдова, а Нехлюдов отрекается от всей своей прежней жизни. Повествование в «Воскресении» развивается по принципу расширяющихся кругов, по принципу расширения круга ответственности. Следствие ведётся с углублением в самую суть вещей. Во второй части романа Нехлюдов, перед тем как отправиться вслед за Масловой в Сибирь, едет в деревню устроить свои дела с крестьянами. Изображению крестьянской жизни посвящены первые девять глав второй части романа. Поразительная, потрясающая сознание и чувство бедность и нищета крестьян — вот лейтмотив этих глав. Картины деревенской нищеты, показанные Толстым, глубочайшим образом связаны с основным сюжетом романа, построенном на вине Нехлюдова перед Масловой. Осознание одной вины с неизбежностью влечёт за собой осознание другой, ещё более страшной. Нравственное прозрение Нехлюдова заставило его в новом свете увидеть и мир, и самого себя. Он думает не только о своём отношении к Масловой, но и о своём отношении к народу. Пребывание в деревне, потрясшие его деревенские картины окончательно утвердили Нехлюдова в сознании большой своей вины перед трудовым народом, в сознании не просто греховности, но и преступности всей своей жизни. И не только своей — жизни всего своего сословия. Главный герой «Воскресения» приходит к выводу, что люди точно так же наивно полагают, что они хозяева своей собственной жизни, тогда как в действительности посланы в мир по воле Божьей и для осуществления Божьего промысла Нехлюдов, подобно Раскольникову, проникся духом Евангелия и начал новую жизнь, «не столько потому, что он вступил в новые условия жизни, а потому, что все, что случилось с ним, с этих пор, получило для него совсем иное, чем прежде, значение. Чем кончится этот новый период его жизни, покажет будущее». «Воскресение» - наиболее целеустремленный по действию роман Толстого. В нем много побочных линий, но все они сливаются в одну - расследование «дела Масловой». Роман построен, как уголовная хроника, все расширяющаяся в своем масштабе, вовлекающая все новые слои общества для дознания новых лиц разных сословий и положений как «свидетелей» и как «сопричастных» преступлению. При этом преступление двоится: сначала оно выступает как преступление обвиняемой, как частный, обыденный случай в судебной практике, а потом перерождается в преступление суда по отношению к невинно осужденному человеку. Сначала работает сравнительно узкий судебный механизм, механизм процедуры, а затем механизм общественного устройства, механизм самодержавного законодательства В «Воскресении», впервые в творчестве Толстого, одним из главных героев произведения выступает человек из народа. Рассказав всю историю ее тяжелой жизни, писатель замечает, что это была «самая обыкновенная история». Точно так же, как Катюша Маслова, в старое время гибли сотни и тысячи других девушек. И глубоко знаменательно, что в конце романа писатель показывает подлинное воскресение Катюши, ее возрождение к новой жизни. Произошло это только тогда, когда в тюрьме и на этапе Катюша познакомилась с революционерами, которых царский суд приговорил к каторге и ссылке. Катюша называет их чудесными людьми. «Она, — говорит писатель, — поняла, что люди эти шли за народ, против господ». Образ Катюши Масловой был современным, новым и, можно сказать, уникальным в русской литературе: у него нет предшественников. Соня Мармеладова в «Преступлении и наказании» Достоевского, сходная с ней по условиям жизни и судьбы, все же приподнята автором как «святая» над окружающим бытом; она выполняет навязанную ей автором роль смиренномудрой проповедницы. Образ падшей женщины в русской литературе ХIX века носил агитационньй характер, подчинялся решению проблемы эмансипации женщины, служил примером крайнего ее угнетения, из которого ее следует вывести. Дмитрий Иванович Нехлюдов — князь, человек из высшего общества. Молодого Нехлюдова, Толстой характеризует, честным, самоотверженным юношей, готовым отдать себя на всякое доброе дело и считавшим своим «настоящим я» — свое духовное существо. В юности, Нехлюдов, мечтающий сделать всех людей счастливыми, думает, читает, говорит о Боге, правде, богатстве, бедности; считает нужным умерять свои потребности; мечтает о женщине, только как о жене и видит высшее духовное наслаждение в жертве во имя нравственных требований. Такое мировоззрение и поступки Нехлюдова, признаются окружающими его людьми странностью и хвастливой оригинальностью. Достигнув совершеннолетия, отдает крестьянам имение, наследованное от отца, потому что считает несправедливым владение землею, то этот поступок приводит в ужас его мать и родных, и делается постоянным предметом укора и насмешки над ним всех его родственников. Сначала Нехлюдов пытается бороться, но бороться оказывается слишком сложно и, не выдержав борьбы, он сдается, делаясь таким, каким хотят его видеть окружающие и совершенно заглушив в себе тот голос, который требует от него чего-то другого. Затем, Нехлюдов поступает в военную службу, которая по Толстому «развращает людей». И вот, уже таким человеком, по пути в полк, он заезжает в деревню к своим тётушкам, где совращает, влюблённую в него Катюшу и, в последний день перед отъездом, суёт ей сторублёвую бумажку, утешая себя тем, что «все так делают». Выйдя из армии в чине гвардии поручика, Нехлюдов селится в Москве, где ведет праздную жизнь скучающего эстета, утонченного эгоиста, любящего только свое наслаждение. Принято считать, что образ Нехлюдова во многом автобиографичен, отражает перемену во взглядах самого Толстого в восьмидесятых годах, что желание жениться на Масловой — момент теории «опрощения». И приобщение к евангелию в конце романа — типичная «толстовщина». Нужно отметить, что в произведениях Толстого Дмитрий Нехлюдов кочует из одного произведения в другое под разными именами (повести «Отрочество», «Юность», «Казаки», рассказы «Люцерн» и «Утро помещика»). Все эти произведения во многом автобиографичны, и в образе главных их героев легко угадывается сам Лев Толстой. Читатель «обозрения двух миров», он и сам был человеком двух измерений. Толстой иронически обыгрывает заглавие ежедневного чтения Нехлюдова, проводя скрытую параллель между двумя мирами в его излюбленном журнале и двумя мирами в его собственной душе. В Нехлюдове, отмечает Толстой, «было два человека». В нем было два мира со своими старыми и новыми идеалами. Если главный герой романа носит в своей душе два мира и сама жизнь совершается как бы в двух различных мирах или «кругах». Между двумя мирами нет прямой связи, и только «смелый путешественник» может связать и сравнить их. И тут особенное значение имеет личность путешественника. В высшем свете Нехлюдов совершенно свой человек. Он кровно связан с ним по своим самым личным и наследственным отношениям. Каждое слово суда над собой становится судом и над его «кругом». Вот почему освобождение Нехлюдова от привычного сна и привычных понятий было столь трудным для него «усилием». Перед ним словно распахнулась завеса над тайной его благополучия: «...после своей поездки в деревню Нехлюдов не то что решил, но всем существом почувствовал отвращение к той своей среде, в которой он жил до сих пор, к той среде, где так старательно скрыты были страдания, несомые миллионами людей...». Нехлюдов больше не мог «без неловкости и упрека самому себе» общаться с людьми этой среды. Он преодолевает в себе «светского человека», но и весь роман Толстого был как бы последним отречением от «высшего света» и осуждением его. Он не скрывал своего отчаяния, говоря о «непромокаемых», возвышал голос и был почти уверен, что никто из принадлежащих к этому миру не услышит и не поймет его. В нем пробуждается мысль о том, что он в этом огромном шире лишь частица, но частица народа. «Да, совсем новый, другой, новый мир»,- думал Нехлюдов, глядя на эти... грубые одежды и загорелые, ласковые и измученные лица и чувствуя себя со всех сторон окруженным совсем новыми людьми с их серьезными интересами, радостями и страданиями настоящей трудовой и человеческой жизни».

Бриллиант советской фантастики

Иллюстрация к первому книжному изданию романа «Час Быка» (1970)

Главная особенность советской фантастики, на мой взгляд, состоит в том, что её авторами становились наиболее эрудированные, одухотворённые и идейные люди.

В отличие от западной фантастики, в которой наряду со звёздами первой величины творило множество посредственных писателей, многими из которых двигало желание заработать или прославиться, отечественные авторы брались за перо совершенно из других соображений.

Похолодание в Республике Дагестан?Детальный прогноз погоды на ближайшие дни. Узнать сейчас!Детальный прогноз погоды на ближайшие дни. Узнать сейчас!Прогноз на неделюПогода на завтраНа 10 днейПогода рядом с вамиПогода по часамПогода на картеПогода в вашем городеКарта осадковПерейтиyandex.ruЯндекс.Директ

Иллюстрация Александра Побединского (издание 1957 г)

Что касается уровня мастерства и известности, почти любой любитель фантастики первым делом назовёт Александра Беляева, Ивана Ефремова, братьев Стругацких, Кира Булычёва, а дальше начнутся вариации.

Мне видится, что эти писатели были столпами, которые своими произведениями не только поделились мечтой о звёздах и светлом будущем с миллионами читателей, но и вдохновили несколько следующих поколений фантастов.

Иллюстрация Александра Побединского (издание 1957 г)

В недавней моей статье о трилогии "Люди как боги" Сергея Снегова множество комментаторов высказались о том, что для них на первом месте среди советских НФ-романов стоит "Туманность Андромеды" Ивана Ефремова, и я с ними полностью согласен.

Трудно себе представить отечественную фантастику без этого грандиозного, многогранного и местами противоречивого произведения. Что же вдохновило автора на его создание?

Роман "Туманность Андромеды" (1957) входит в цикл произведений Ивана Ефремова о далёком будущем, в котором научно-технический прогресс привёл не только к освоению космического пространства, но и поднял человеческую культуру до невиданных высот. В цикл, помимо "Туманности", входит рассказ "Сердце змеи" (1959) и роман-антиутопия "Час быка" (1968).

Чтобы ответить на вопрос, как создавался и задумывался роман, я обратился к обширному интервью, которое Иван Антонович дал журналу "Вопросы литературы" в 1961 году, и выяснил любопытные подробности, которых сам раньше не знал.

Обложка первого книжного издания, 1958 год

• Стимулом к написанию романа стали размышления о полёте человека в космос и желание высказать своё видение социального развития после того, как Иван Антонович прочитал несколько десятков западных фантастических романов. Считается, что "Туманность" писалась как ответ роману Эдмонда Гамильтона "Звёздные короли".
• Первоначальное название произведения - "Великое Кольцо", в центре сюжета задумывался дружеский контакт между разными цивилизациями. Но впоследствии на первый план вышел образ человека будущего, и название было изменено.
• Ефремов несколько лет следил за последними новостями в области физики, астрономии, биологии, чтобы обрисовать научно обоснованную картину грядущего. Свои записи на этапе подготовки он называл "премудрыми тетрадями".

Чёрный крест на планете Железной звезды. Издание 1986 года

Впервые "Туманность Андромеды" была опубликована в журнале «Техника — молодёжи» в 1957 году, а отдельным томом вышла уже в 1958 и сразу получила восторженные отзывы читателей. В советский период книга переиздавалась двадцать раз!

Аркадий Стругацкий писал, что "Туманность"

...произвела буквально ошеломляющее впечатление и оказала огромное влияние на всю последующую советскую фантастику. Это было первое произведение такого взлёта фантазии, такого полёта духа».

Судьба продолжения истории о светлом будущем человечества, романа "Час быка", была гораздо сложнее, и мы обратимся к ней в следующих публикациях. Закончить статью я бы хотел словами самого Ефремова о том, какими он представлял себе людей будущего. Давайте сделаем всё, что в наших силах, чтобы быть на них похожими.

...жизнь людей той эпохи окажется заполненной до краев: они все время будут увлечены интересной работой, многообразной интеллектуальной и физической деятельностью. Это избавит их от праздности, от постыднейшей необходимости как-нибудь «убить время». Наоборот — им будет чертовски не хватать времени!..

«Война и мир» в отзывах современников и критики

«Война и мир» в отзывах современников и критики

Уже после завершения публикации романа, к началу 70-х г.г. появились неоднозначные отклики и статьи. Критики становились все более строгими, особенно много возражений вызвали 4-й, «бородинский» том и философские главы эпилога. Но, тем не менее, успех и масштаб романа-эпопеи становились все очевиднее - они проявлялись даже через несогласие или отрицание.

Высказывания Ф.М. Достоевского о романе фрагментарны. Он согласился со статьями Страхова, отрицая только две строки. По просьбе критика эти две строки названы и прокомментированы: «Две строчки о Толстом, с которыми я не соглашаюсь вполне, это когда вы говорите, что Л. Толстой равен всему, что есть в нашей литературе великого. Это решительно невозможно сказать! Пушкин, Ломоносов - гении. Явиться с “Арапом Петра Великого” и с “Белкиным” значит решительно появиться с гениальным новым словом, которого до тех пор совершенно не было нигде и никогда сказано. Явиться же с “Войной и миром” значит явиться после этого нового слова, уже высказанного Пушкиным, и это все во всяком случае, как бы далеко и высоко ни пошел Толстой в развитии уже сказанного в первый раз гением, нового слова». Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений в 30 т. - Л., 1986. - Т. 29. - С. 109.

В конце десятилетия, во время работы над «Подростком», Достоевский еще раз вспоминает о «Войне и мире». Но это осталось в черновиках, развернутых отзывов Ф.М. Достоевского больше неизвестно.

Еще меньше известно о читательской реакции М.Е. Салтыкова-Щедрина. В Т.А. Кузьминской передана его реплика: «Эти военные сцены - одна ложь и суета. Багратион и Кутузов - кукольные генералы. А вообще, - болтовня нянюшек и мамушек. А вот наше, так называемое “высшее общество” граф лихо прохватил» Война из-за «Войны и мира». Роман Л.Н. Толстого в русской критике и литературоведении. - СПб., 2002. С. 25- 26.

Близкий Льву Толстому поэт А.А. Фет написал самому автору несколько подробных писем-разборов. Еще в 1866 г., прочитав лишь начало «Тысяча восемьсот пятого года», Фет предугадал суждения Анненкова и Страхова о характере Толстовского историзма: «Я понимаю, что главная задача романа - выворотить историческое событие наизнанку и рассматривать его не с официальной шитой золотом стороны парадного кафтана, а с сорочки, то есть рубахи, которая к телу ближе и под тем же блестящим общим мундиром» Толстой Л.Н. Переписка с русскими писателями. - М., 1978. С. 379.. Второе письмо, написанное в 1870 г., развивает сходные идеи, но позиция А. Фета становится более критичной: «Вы пишете подкладку вместо лица, Вы перевернули содержание. Вы вольный художник и Вы вполне правы. Но художественные законы для всяческого содержания неизменны и неизбежны, как смерть. И первый закон - единство представления. Это единство в искусстве достигается совсем не так, как в жизни… Мы поняли, почему Наташа сбросила шумный успех, поняли, что ее не тянет петь, а тянет ревновать и напряженно кормить детей. Поняли, что ей не нужно обдумывать пояса и ленты и колечки локонов. Все это не вредит целому представлению о ее духовной красоте. Но зачем было напирать на то, что она стала неряха. Это может быть в действительности, но это нестерпимый натурализм в искусстве… Это шаржа, нарушающая гармонию»  

Самый развернутый писательский отзыв о романе принадлежит Н.С. Лескову. Серия его статей в «Биржевых ведомостях», посвященная 5-му тому, богата мыслями и наблюдениями. Чрезвычайно интересна стилистическая композиционная форма статей Лескова. Он разбивает текст на небольшие главки с характерными заголовками («Выскочки и хороняки», «Богатырь нерассуждающий», «Вражья сила»), смело вводит отступления («Два анекдота о Ермолове и Растопчине»). Война из-за «Войны и мира». Роман Л.Н. Толстого в русской критике и литературоведении. - СПб., 2002. С. 25- 26.

Сложным и меняющимся было отношение к роману И.С. Тургенева. Десятки его отзывов в письмах сопровождаются двумя печатными, очень разними по тону и направленности.

В 1869 г. в статье «По поводу “Отцов и детей”» И.С. Тургенев мимоходом упомянул о «Войне и мире» как замечательном произведении, но все же лишенном «истинного значения» и «истинной свободы». Главные Тургеневские упреки и претензии, неоднократно повторявшиеся, собраны в письме П.В. Анненкову, написанном после прочтения его статьи «Историческая прибавка, от которой читатели в восторге, кукольная комедия и шарлатанство… Толстой поражает читателя носком сапога Александра, смехом Сперанского, заставляя думать, что он обо всем этом знаем, коли даже до этих мелочей дошел, а он и знает только эти мелочи…. Настоящего развития нет ни в одном характере, а есть старая замашка передавать колебания, вибрации одного и того же чувства, положения, то, что он столь беспощадно вкладывает в уста и в сознание каждого из героев… Другой психологии Толстой словно не знает или с намерением ее игнорирует». В этой развернутой оценке отчетливо видна несовместимость тургеневского «тайного психологизма» и «проникающего» толстовского психологического анализа.

Итоговый отзыв о романе столь же неоднозначен. «Прочел я шестой том “Войны и мира”, - пишет И.С. Тургенев П. Борисову в 1870 г., - конечно, есть вещи первоклассные; но, не говоря уже о детской философии, мне неприятно было видеть отражение системы даже на образах, рисуемых Толстым… Почему он старается уверить читателя, что коли женщина умна и развита, то непременно фразерка и лгунья? Как это он упустил из виду декабристский элемент, который такую роль играл в 20-х годах, - и почему все порядочные люди у него какие-то чурбаны - с малой толикой юродства?»  

Но время идет, и количество вопросов и претензий постепенно уменьшается. Тургенев примиряется с этим романом, более того - становится его верным пропагандистом и поклонником. «Это великое произведение великого писателя, и это - подлинная Россия» - так завершаются пятнадцатилетние размышления И.С. Тургенева о «Войне и мире».

Одним из первых со статьей о «Войне и мире» выступил П.В. Анненков, давний, с середины 50-х г.г. знакомый писателя. В своей статье он выявил многие особенности толстовского замысла.

Толстой смело разрушает границу между «романтическими» и «историческими» персонажами, считает Анненков, рисуя тех и других в сходном психологическом ключе, то есть через быт: «Ослепительная сторона романа именно и заключается в естественности и простоте, с какими он низводит мировые события и крупные явления общественной жизни до уровня и горизонта зрения всякого выбранного им свидетеля… Без всякого признака насилования жизни и обычного ее хода роман учреждает постоянную связь между любовными и другими похождениями своих лиц и Кутузовым, Багратионом, между историческими фактами громадного значения - Шенграбеном, Аустерлицем и треволнениями московского аристократического кружка…»  

«Прежде всего, должно заметить, что автор держится первого жизненного всякого художественного повествования: он не пытается извлечь из предмета описания то, чего он делать не может, и потому не отступает ни на шаг от простого психического исследования его»  

Однако критик с трудом обнаруживал в «Войне и мире» «узел романтической интриги» и затруднялся определить, «кого должно считать главными действующими лицами романа»: «Можно полагать, что не нам одним приходилось, после упоительных впечатлений романа, спрашивать: да где же он сам, роман этот, куда он девал свое настоящее дело - развитие частного происшествия, свою “фабулу” и “интригу”, потому что без них, чем бы роман ни занимался, он все будет казаться праздным романом».

Но, наконец, критик проницательно заметил связь толстовских героев не только с прошлым, но и с настоящим: «Князь Андрей Болконский вносит в свою критику текущих дел и вообще в свои воззрения на современников идеи и представления, составившиеся об них в наше время. Он имеет дар предвидения, дошедший к нему, как наследство, без труда, и способность стоять выше своего века, полученную весьма дешево. Он думает и судит разумно, но не разумом своей эпохи, а другим, позднейшим, который ему открыт благожелательным автором» Война из-за «Войны и мира». Роман Л.Н. Толстого в русской критике и литературоведении. - СПб., 2002. С. 22.

Н.Н. Страхов выдержал паузу перед тем, как высказаться по поводу произведения. Его первые статьи о романе появились в начале 1869 г., когда многие оппоненты уже высказали свою точку зрения.

Страхов отводит упреки в «элитарности» толстовской книги, которые делали самые разные критики: «Несмотря на то, что одно семейство - графское, а другое - княжеское, “Война и мир” не имеет и тени великосветского характера… Семья Ростовых и семья Болконских, по их внутренней жизни, по отношениям их членов, - суть такие же русские семьи, как и всякие другие». В отличие от некоторых других критиков романа, Н.Н. Страхов не изрекает истину, а ищет ее.

«Идею “Войны и мира”, - считает критик, - можно формулировать различным образом. Можно сказать, например, что руководящая мысль произведения есть идея героической жизни».

«Но героическая жизнь не исчерпывает собой задачи автора. Предмет его, очевидно, шире. Главная мысль, которою он руководствуется при изображении героических явлений, состоит в том, чтобы открыть их человеческую основу, показать в героях - людей». Так сформулирован главный принцип толстовского подхода к истории: единство масштаба, в изображении разных персонажей. Поэтому совершенно особо подходит Страхов к образу Наполеона. Он убедительно демонстрирует, почему именно такой художественный образ французского полководца был нужен в «Войне и мире»: «Итак, в лице Наполеона художник как будто хотел представить нам душу человеческую в ее слепоте, хотел показать, что героическая жизнь может противоречить истинному человеческому достоинству, что добро, правда и красота могут быть гораздо доступнее людям простым и малым, чем иным великим героям. Простой человек, простая жизнь, поставлены в этом выше героизма - и по достоинству, и по силе; ибо простые русские люди с такими сердцами, как у Николая Ростова, у Тимохина и Тушина, победили Наполеона и его великую армию» Там же. С. 26.

Эти формулировки очень близки будущим словам Толстого о «мысли народной» как главной в «Войне и мире».

Д.И Писарев отозвался о романе с положительной стороны: «Новый, еще не оконченный роман гр. Л. Толстого можно назвать образцовым произведением по части патологии русского общества».

Он рассматривал роман, как отражение русского, старого барства.

«Роман “Война и мир” представляет нам целый букет разнообразных и превосходно отделанных характеров, мужских и женских, старых и молодых» Там же. С. 26.. В своей работе «Старое барство» он очень четко и полно разобрал характеры не только главных, но и второстепенных героев произведения, выразив тем самым свою точку зрения.

С публикацией первых томов произведения начали поступать отклики не только с России, но и за рубежом. Первая большая критическая статья появилась во Франции более чем через полтора года после выхода перевода Паскевич - в августе 1881 г. Автор статьи, Адольф Баден, сумел дать лишь обстоятельный и восторженный пересказ «Войны и мира» на протяжении почти двух печатных листов. Только в заключении он сделал несколько замечаний оценочного характера.

Примечательны ранние отклики на произведение Льва Толстого в Италии. Именно в Италии в начале 1869 г. - появилась одна из первых статей иностранной печати и «Войне и мире». Это была «корреспонденция из Петербурга», подписанная М.А. и озаглавленная «Граф Лев Толстой и его роман «Мир и война». Ее автор в недоброжелательном тоне отзывался о «реалистической школе», к которой принадлежит Л.Н. Толстой  

В Германии, как и во Франции, как и в Италии - имя Льва Николаевича Толстого к концу прошлого столетия попало в орбиту острой политической борьбы. Растущая популярность русской литературы в Германии вызывала беспокойство и раздражение у идеологов империалистической реакции.

Первый развернутый отзыв о «Войне и мире», появившийся на английском языке, принадлежал критику и переводчику Уильяму Ролстону. Статья его, напечатанная в апреле 1879 г. в английском журнале «Девятнадцатый век», а потом перепечатанная в США, называлась «Романы графа Льва Толстого», но по сути дела это был, прежде всего, пересказ содержания «Войны и мира» - именно пересказ, а не анализ. Ролстон, владевший русским языком, постарался дать английской публике хотя бы первоначальное представление о Л.Н. Толстом.

Критическая история романа Л.Н. Толстого «Война и мир»

План

1. Демократическая критика 60-х годов XIX века о романе.

2. Либерально-эстетическая критика о романе. П.В. Анненков «Исторические и эстетические вопросы в романе гр. Л. Н. Толстого "Война и мир"».

3. Н.Н. Страхов и его цикл статей о «Войне и мире».

4. Мережковский Д.С. о "Войне и мире" Л.Н. Толстого.

Литература

 1. П. В. Анненков «Исторические и эстетические вопросы в романе гр. Л. Толстого «Война и мир»» (сделать выписки в тетради).

2. Н.Н. Страхов   « «Война и мир». Сочинение графа Л. Толстого. Статьи 1-3» (сделать выписки в тетради).

3. Мегаева К.И. «Русский универсальный социально-психологический роман Ф.М. Достоевского и Л.Н. Толстого». – Махачкала, 2001.

4. Горбанев Н.А  Роман-эпопея Л.Н. Толстого «Война и мир» (Список литературы по теме занятия см. в пособии Горбанева Н.А.).

Павел Васильевич Анненков

Исторические и эстетические вопросы в романе гр. Л. Н. Толстого "Война и мир"

 http://az.lib.ru/a/annenkow_p_w/text_0280.shtml

Д. С. Мережковский

Л. Толстой и Достоевский

http://az.lib.ru/m/merezhkowskij_d_s/text_1902_tolstoy_i_dostoevsky.shtml

  Н. H. Страхов

Сочинения гр. Л. Н. Толстого

http://az.lib.ru/s/strahow_n_n/text_0110.shtml

  

Критическая история романа Ф.М. Достоевского "Преступление и наказание": материалы к занятию

В творчестве Достоевского каждый герой наново решает свои проблемы, сам окровавленными руками ставит межевые столбы добра и зла, каждый сам претворяет свой хаос в мир. Каждый герой у него слуга, глашатай нового Христа, мученик и провозвестник третьего царства. В них бродит еще и изначальный хаос, но брезжит и заря первого дня, давшего свет земле, и предчувствие шестого дня, в который будет сотворен новый человек. Его герои прокладывают пути нового мира, роман Достоевского – миф о новом человеке и его рождении из лона русской души... (С. Цвейг. Из эссе «Достоевский».)

Достоевский потому так смело выводил на сцену жалкие и страшные фигуры, всякого года душевные язвы, что умел или признавал за собою умение произносить над ними высший суд. Он видел божию искру в самом падшем и извращенном человеке; он следил за малейшею вспышкой этой искры и прозревал черты душевной красоты в тех явлениях, к которым мы привыкли относиться с презрением, насмешкою или отвращением... Эта нежная и высокая гуманность может быть названа его музою, и она-то давала ему мерило добра и зла, с которым он спускался в самые страшные душевные бездны. (Н.Н. Страхов. Из воспоминаний о Достоевском.)

Великий художник с первых слов захватывает своего читателя, затем ведет его по ступеням всякого рода падений и, заставив его перестрадать их в душе, мирит его в конце концов с падшими, в которых сквозь преходящую обстановку порочного, преступного человека сквозят нарисованные с любовью и горячей верой вечные черты несчастного брата. Созданные Достоевским в романе «Преступление и наказание» образы не умрут, не только по художественной силе изображения, но и как пример удивительного умения находить «душу живу» под самой грубой, мрачной, обезображенной формой – и, раскрыв ее, с состраданием и трепетом показывать в ней то тихо тлеющую, то распространяющую яркий, примиряющий свет искру Божию.

Три рода больных, в широком и техническом смысле слова, представляет жизнь: в виде больных волею, больных рассудком, больных, если так можно выразиться, от неудовлетворенного духовного голода. О каждом из таких больных Достоевский сказал свое человеческое веское слово в высоко-художественных образах. Едва ли найдется много научных изображений душевных расстройств, которые могли бы затмить их глубоко верные картины, рассыпанные в таком множестве в его сочинения. В особенности разработаны им отдельные проявления элементарных расстройств психической области – галлюцинации и иллюзии. Стоит припомнить галлюцинации Раскольникова после убийства закладчицы или мучительные иллюзии Свидригайлова в холодной комнате грязного трактира в парке. Провидение художника и великая сила творчества Достоевского создали картины, столь подтверждаемые научными наблюдениями, что, вероятно, ни один психиатр не отказался бы подписать под ними свое имя вместо имени поэта скорбных сторон человеческой жизни. (А.Ф. Кони. Из статьи «Ф.М. Достоевский».) 

В произведениях Достоевского мы находим одну общую черту, более или менее заметную во всем, что он писал: это боль о человеке, который признает себя не в силах, или наконец, даже не вправе быть человеком настоящим, полным, самостоятельным человеком, самим по себе. Каждый человек должен быть человеком и относится к другим, как человек к человеку. (Н.А. Добролюбов. Из воспоминаний о Достоевском.)

Прежде всего, господа, значение Достоевского заключается в том, что он был истинный поэт. Этим словом, мне кажется, сказано уже очень много.

Все мы, обыкновенные люди, каждый день спокойно, не волнуясь и не содрогаясь, пробегаем газетные строки, где рассказывается о разных случаях человеческого страдания: дифтерите, голоде, самоубийствах. Прочтем, что умер такой-то, что, отчего он убил себя, неизвестно, и забудем самый случай или начнем сравнивать его с другими, нам уже известными. Часто встречаем мы нищего и, отказав ему в подаянии, которое нам ничего не стоит, бросим потом деньги на пустейшее удовольствие. Таких случаев мы можем насчитать много. И все это вовсе не показывает, что мы дурные люди, а просто, что мы обыкновенные люди. На поэта различные житейские случаи, особенно человеческое горе (переживать чужое горе вообще легче, чем чужую радость), оказывают далеко не такое влияние...

Итак, прежде всего поэт отзывчивее обыкновенных людей, затем он умеет передавать свои образы в живой, доступной другим и более или менее прекрасной форме... Дело в том, что поэт вкладывает в изображение свою душу, свои мысли, наблюдения, симпатии, заветы, убеждения. Он живет в своем произведении: чувствует, думает, радуется и плачет со своим героем. Его образы не только ясны ему до мелочей: они любимы им, они ему родные. Он своими строками заставляет читателя посмотреть на ту или другую сторону жизни и не только узнать, но почувствовать честное и низкое, святое и пошлое...

Каков же идеал Достоевского? Первая черта этого идеала и высочайшая – это не отчаиваться искать в самом забитом, опозоренном и даже преступном человеке высоких и честных чувств. Надпись на доме одного древнего философа «Intrate nam et hic dei sunt» (лат. – входите, ибо здесь боги) можно было бы начертать на многих изображениях Достоевского. Вот маленький чиновник, необразованный, бедный, а всякий ли сумеет так искренне и горячо любить близкого, так деликатно, осторожно помогать ему, так тихо и скромно жертвовать своим покоем и удобством. Вот вечно пьяный, сбившийся с пути, низко упавший нравственно штабс-капитан, который умеет, однако, глубоко любить свою обузу – семью, умеет безутешно горевать над могилой маленького сына и в минуту просветления заговорить гордым голосом человеческого достоинства. Вот преступник, проявляющий черты сильной товарищеской приязни, сострадание. И таких примеров десятки. Другая черта идеала Достоевского – это убеждение, что одна любовь к людям может возвысить человека и дать ему настоящую цель в жизни...

Любовь к людям у Достоевского – это живая и деятельная христианская любовь, неразрывная с желанием помогать и самопожертвованием... Поэзия Достоевского – это поэзия чистого сердца... (И. Ф. Анненский. Из очерка «Речь о Достоевском».)

Сердце Сони так целостно отдано чужим мукам, столько она их видит и провидит, и сострадание ее столь ненасытимо жадно, что собственные муки и унижения не могут не казаться ей только подробностью, – места им больше в сердце не находится.

За Соней идет ее отец по плоти и дитя по духу – старый Мармеладов. И он сложнее Сони в мысли, ибо приемля жертву, он же приемлет и страдание. Он – тоже кроткий, но не кротостью осеняющей, а кротостью падения и греха. Он – один из тех людей, ради которых именно и дал себя распять Христос; это не мученик и не жертва, это, может быть, даже изверг, только не себялюбец, – главное же, он не ропщет, напротив, он рад поношению. А любя, любви своей стыдится, и за это она, любовь, переживает Мармеладова в убогом и загробном его приношении. (И.Ф. Анненский. Из статьи «Достоевский в художественной идеологии».)

Достоевский кажется мне наиболее живым из всех от нас ушедших вождей и богатырей духа...Те, что исполнили работу вчерашнего дня истории, в некотором смысле ближе переживаемой жизни, чем незыблемые светочи, намечающие путь к верховным целям...

Тридцать лет тому назад умер Достоевский, а образы его искусства, эти живые призраки, которыми он населил нашу среду, ни на пядь не отстают от нас, не хотят удалиться в светлые обители Муз и стать предметом нашего отчужденного и безвольного созерцания. Беспокойными скитальцами они стучатся в наши дома в темные и в белые ночи, узнаются на улицах в сомнительных пятнах петербургского тумана и располагаются беседовать с нами в часы бессонницы в нашем собственном подполье. Достоевский зажег на краю горизонта самые отдаленные маяки, почти невероятные по силе неземного блеска, кажущиеся уже не маяками земли, а звездами неба, – а сам не отошел от нас, остается неотступно с нами и, направляя их лучи в наше сердце, жжет нас прикосновениями раскаленного железа. Каждой судороге нашего сердца он отвечает: «знаю, и дальше, и больше знаю»; каждому взгляду поманившего нас водоворота, позвавшей нас бездны он отзывается пением головокружительных флейт глубины. И вечно стоит перед нами, с испытующим и неразгаданным взором, неразгаданный сам, а нас разгадавший, сумрачный и зоркий вожатый в душевном лабиринте нашем, вожатый и соглядатай.

Он жив среди нас, потому что от него или через него все, чем мы живем, – и наш свет, и наше подполье. Он великий зачинатель и предопределитель нашей культурной сложности. До него все в русской жизни, в русской мысли было просто. Он сделал сложными нашу душу, нашу веру, наше искусство, создал, открыл, выявил, облек в форму осуществления – начинавшуюся и еще не осознанную сложность нашу; поставил будущему вопросы, которых до него никто не ставил, и нашептал ответы на еще не понятые вопросы. Он как бы переместил планетную систему: он принес нам, еще не пережившим того откровения личности, какое изживал Запад уже в течение столетий, – одно из последних и окончательных откровений о ней, дотоле неведомое миру.

До него личность у нас чувствовала себя в укладе жизни и в ее быте или в противоречии с этим укладом и бытом, будь то единичный спор и поединок, как у Алеко и Печориных, или бунт скопом и выступление целой фаланги, как у наших поборников общественной правды и гражданской свободы. Но мы не знали ни человека из подполья, ни сверхчеловеков, вроде Раскольникова и Кириллова, представителей идеалистического индивидуализма, центральных солнц вселенной на чердаках и задних дворах Петербурга, личностей-полюсов, вокруг которых движется не только весь отрицающий их строй жизни, но и весь отрицаемый ими мир – и в беседах с которыми по их уединенным логовищам столь многому научился новоявленный Заратустра...

Чтобы так углубить и обогатить наш внутренний мир, чтобы так осложнить жизнь, этому величайшему из Дедалов, строителей лабиринта, нужно было быть сложнейшим и в своем роде грандиознейшим из художников. Он был зодчим подземного лабиринта в основаниях строящегося поколениями храма; и оттого он такой тяжелый, подземный художник, и так редко видимо бывает в его творениях светлое лицо земли, ясное солнце над широкими полями, и только вечные звезды глянут порой через отверстия сводов, как те звезды, что видит Дант на ночлеге в одной из областей Чистилища, из глубины пещеры с узким входом, о котором говорит: «Немногое извне доступно было взору, но чрез то звезды я видел и ясными, и крупными необычно». (В.И. Иванов. Из статьи «Достоевский и его роман-трагедия».)

Тень Страшного суда полностью изменяет реальность в романах Достоевского. Каждая мысль, каждый поступок в нашей земной жизни отражается в другой, вечной жизни. При этом Достоевский уничтожает границу между верхом и низом. Мир, который он изображает, – един. Он одновременно является сиюминутным и вечным. То есть суд и Страшный суд – все-таки одно и то же.

Только преодолев это логическое противоречие, мы можем принять особый реализм «Преступления и наказания». (П. Вайль, А. Генис. Из эссе «Страшный суд. Достоевский».)

 Н. Д. АХШАРУМОВ О РОМАНЕ Ф. М. ДОСТОЕВСКОГО «ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ» https://cyberleninka.ru/article/v/n-d-ahsharumov-o-romane-f-m-dostoevskogo-prestuplenie-i-nakazanie - статья Н. В. Володиной, Л. А. Сумароковой

Николай Дмитриевич Ахшарумов   

<О романе "Преступление и наказание">

http://az.lib.ru/a/ahsharumow_n_d/text_0040.shtml

Д. И. ПИСАРЕВ

БОРЬБА ЗА ЖИЗНЬ

("Преступление и наказание" Ф. М. Достоевского. Две части, 1867 г.) http://az.lib.ru/p/pisarew_d/text_0200.shtml

Страхов Н. H. Преступление и наказание.

http://az.lib.ru/s/strahow_n_n/text_0080.shtml

Григорий Захарович Елисеев

<О романе "Преступление и наказание">

http://az.lib.ru/e/eliseew_g_z/text_0030.shtml

«ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ» в критике 1860-x годов

https://lit.1sept.ru/article.php?ID=200204407

Д.С. Мережковский "Достоевский"

http://dugward.ru/library/merejkovskiy/merejkovskiy_dostoevskiy.html

Критическая история романа Достоевского «Преступление и наказание»

План:

1. Н.Н. Страхов о романе Достоевского.  

2. Д.И. Писарев и Г.З. Елисеев о романе.

3. Н.Д. Ахшарумов, А.С. Суворин  о романе.

3. Д.С. Мережковский о романе "Преступление и наказание".

Литература

1. Кирпотин В.Я. Разочарование и крушение Родиона Раскольникова. - М., 1986.

2. Кожинов В.В. «Преступление и наказание» Ф.М. Достоевского // Три шедевра русской классики. -  М., 1971.

3. Мережковский Д.С. Достоевский.// Мережковский Д.С. Акрополь: Избранные литературно-критические статьи. - М., 1991.

4. Мегаева К.И. Философско-психологический роман Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание». // Горбанев Н.А., Мегаева К.И., Панова Л.К. Изучение русского классического романа в школе. - Махачкала, 1982.

"