Поздний период творчества Л.Н. Толстого

 

Поздний период творчества Л.Н. Толстого

1880-е годы традиционно рассматриваются в качестве поворотного этапа в жизни и творческой деятельности Л. Толстого. В 1877 г. он завершает работу над «Анной Карениной», что стало, по оценке Д. Мережковского, решающим рубежом творческого пути, и задумывается над созданием исторического романа о времени царствования Николая I. Однако уже в 1879 г. эта работа приостанавливается, Толстой переживает разочарование в художественном творчестве и обращается к созданию религиозно-философских сочинений («Исповедь», «Соединение и перевод четырех Евангелий», «Исследование догматического богословия» и др.). В 1881 г. писатель вместе с семьей переезжает в Москву и, как свидетельствуют его письма и трактат «Так что же нам делать?» (1882 – 1886), испытывает нравственное потрясение от острых социальных контрастов городской жизни. Радикальная переоценка ценностей и опыта прожитой жизни приведет художника к напряженному богоискательству, тяжелейшим противоречиям с семейным окружением, к отказу как от юридического владения собственным родовым имением (1891), так и от авторских прав на произведения, созданные после 1881 г.

Состав литературного наследия Толстого 1880 – 1900-х гг. весьма разнообразен. От романистики писатель переходит преимущественно, за исключением последнего романа «Воскресение» (1899), к средней и малой эпическим формам (повести и рассказы), обращается к драматургии, работает над богословскими и религиозно-философскими трактатами, которые, по замыслу автора, должны были являть не отвлеченно-кабинетные изыски, но адресованную мыслящим современникам проповедь. Исторически значимо то, что «религиозно-философские сочинения Л.Н. Толстого… возникают на фоне глубокого духовного кризиса русского общества, главными проявлениями которого были падение авторитета Церкви и поиск новых типов религиозности». Последний фактор оказывается актуальным и для зарождавшегося на рубеже веков «нового искусства», и для контекста философской мысли этого времени (В. Соловьев, Н. Федоров, Н. Бердяев, В. Розанов и др.).

Новая мировоззренческая и религиозная позиция Толстого стала основой основ его понимания окружающего мира и отношения к нему. Хотя в поздний период творчества, который принято отсчитывать с появления «Исповеди», Толстым была взята на себя роль проповедника открывшейся ему истины, он оставался прежде всего художником, для которого наиболее органичным и естественным способом выражения являлись его произведения.

После кризиса значительно изменяется характер творчества Толстого: значительно большее место занимает публицистика, появляются художественные произведения, адресованные определенным социальным слоям читателей. Смена мировоззренческой позиции, опора на ярко выраженное религиозное сознание потребовали от писателя создания всех основных форм литературных произведений, способных раскрыть и пропагандировать основы его нового мировоззрения: кроме художественных произведений Толстой создает философские, религиозные, эстетические трактаты и статьи, собственные переводы и переложения Евангелия и так далее. В результате в его позднем творчестве сложилась логически завершенная система жанров, очень напоминающая средневековую жанровую систему с ее уравновешенным соотношением и взаимодействием между жанрами богословской, религиозно-дидактической, публицистической, светской литературы и деловой письменности.

Поздний период в творчестве Толстого отмечен появлением значительных художественных произведений разных жанров: повестей, рассказов, драматических произведений, романа «Воскресение». Все они, в той или иной степени сохраняя прежние черты поэтики Толстого, несут большую дидактическую нагрузку, раскрывая новое авторское видение жизни, будучи адресованными интеллигентным читателям.

Центральное место в художественном творчестве Толстого позднего периода по праву принадлежит повестям 80-90-х годов, которые во многом определяют характер русской повести этого времени, фактически принимающей на себя функции романа. Почти все повести писателя в той или иной мере связаны между собой на основе идейно-тематического сходства и общности поэтики. Среди незавершенных замыслов Толстого выделяется небольшой набросок — «Записки сумасшедшего». Его герой приходит к мысли о том, «что мужики так же хотят жить, как мы, что они люди — братья... Это было начало сумасшествия». Это состояние расстроило жизнь героя, ощутившего свое отчуждение от привычной среды. «Записки сумасшедшего» рассматриваются в творчестве Толстого как своеобразный подступ к теме повести «Смерть Ивана Ильича» (1881-1886), которая, в свою очередь, выступает в единстве со своеобразной художественно-публицистической дилогией «Крейцерова соната» (1887-1889) и «Дьявол» (1889-1890).

Художественным выражением кризисного состояния, в котором «оказывается большинство героев поздних произведений Толстого», становятся сквозные мотивы ухода, мучительного переосмысления пройденного пути, деформации привычной шкалы ценностных ориентиров. Глубоко автобиографические корни имеют здесь и вопросы семьи, брака, телесной жизни человека, приобретающие особенно драматичное звучание для индивидуального и общественного сознания «порубежной» эпохи («Крейцерова соната», «Дьявол», «Воскресение», «Власть тьмы», «Живой труп» и др.). Так, в драме «Власть тьмы» (1886), которую В.И. Немирович-Данченко ценил за «изумительную обрисовку образов и богатейший язык», с художественной силой явлено деструктивное воздействие на индивидуальное и общественное сознание непросветленной нравственным, религиозным чувством стихии пола, семейных и родственных привязанностей. По определению И. Анненского, «драма Толстого – это… действительность, в которой нет ни прошедшего, ни будущего и где само настоящее кажется лишь дьявольской усмешкой Химеры… Тьма – это все, в ком нет Бога. Все свято и все прекрасно, где есть Бог, отсутствием же Его обращается в презренность и ничтожество все самое, по-видимому, законное и нормальное».

Одним из наиболее ярких и художественно значимых выражений духовно-нравственных исканий позднего Толстого, его взгляда на кризисное состояние современной действительности стала повесть «Смерть Ивана Ильича» (1884 - 1886). Справедливо, что «положение, в которое Толстой ставит Ивана Ильича, не является исключительным… С точки зрения Толстого – автора «Смерти Ивана Ильича» и «Воскресения», кризис воззрений и кризис совести, чем бы он ни был вызван, является не исключительным, а скорее нравственно нормальным состоянием человека. Это то, что нужно человеку, чтобы у него открылись глаза на окружающий его мир и на самого себя, то, что позволяет ему познать правду и ложь…»

В экспозиционной части повести автор проявляет особый интерес к познанию человеческой судьбы «под знаком смерти» и прибегает к приему композиционной инверсии, делая точкой отсчета в рассказе об Иване Ильиче скупое газетное сообщение о его кончине. С самого начала, передавая различные взгляды на произошедшее, Толстой сталкивает таинственную значимость ухода человека из земного мира – и обыденно-прагматичное восприятие этого события. Посредством комментированного воспроизведения речей, мыслей, не до конца осознаваемых душевных движений персонажей здесь запечатлевается вольное и невольное отчуждение современного сознания от реальности смерти: «заговорили о дальности городских расстояний», «чувство радости, что умер он, а не я», догадки о том, «какое значение может иметь эта смерть на перемещения или повышения…» Лишь у одного из сослуживцев покойного сквозь соблюдение внешних ритуальных условностей на мгновение прорывается осознание подлинно страшного измерения смерти: «Ведь это сейчас, всякую минуту может наступить и для меня… Но тотчас же, он сам не знал как, ему на помощь пришла обычная мысль, что это случилось с Иваном Ильичом, а не с ним и что с ним этого случиться не должно и не может».

Со второй главы повести разворачивается основное повествование о жизненном пути Ивана Ильича: «Прошедшая история жизни Ивана Ильича была самая простая и обыкновенная и самая ужасная». Рассказ об основных вехах служебной карьеры персонажа, об устроении им семейной жизни неслучайно выдержан в бегло-перечислительных интонациях («было и…»), настраивающих на восприятие внешне заурядного, ничем не примечательного событийного фона: «служил, делал карьеру и вместе с тем приятно и прилично веселился», «новые судебные учреждения… новые люди», «усвоил прием отстранения от себя всех обстоятельств, не касающихся службы», сходную атмосферу глубинного отчуждения создал и в семейных отношениях…

Зенитом служебной карьеры Ивана Ильича становится высокая должность в министерстве юстиции, позволившая обзавестись новой квартирой в Петербурге. Его энтузиазм в деле оформления этого жилища, восторженное восприятие новой обстановки исподволь развенчиваются автором, искусно, через проницательные комментарии дистанцирующим свою позицию от привычных стереотипов социального поведения: «В сущности же было то самое, что бывает у всех не совсем богатых людей, но таких, которые хотят быть похожими на богатых и потому только похожи друг на друга…»

Кульминационным событием в потаенном, не совпадающим с получением официальных регалий течении жизни становится эпизод, когда, обустраивая квартиру, Иван Ильич оступился на лесенке, «боком стукнулся об ручку рамы». Это мелкое досадное происшествие («ушиб поболел, но скоро прошел») оказывается символическим предвестием скорого разрушения всего заведенного порядка жизни. Против осознания этого предвестия герой инстинктивно выстраивает психологическую оборону из ободряющих самовнушений, что композиционно выражается в повести лексическими и синтаксическими повторами при характеристике общего положения дел: «Все было хорошо… Так они жили. И все шло так, не изменяясь, и все было очень хорошо».

В четвертой главе устоявшийся ритм биографического повествования нарушается уже явственным вторжением темы болезни, на глазах обессмысливающей все прежние самоуверения: «Все были здоровы. Нельзя было назвать нездоровьем то…» Ритм толстовского повествования утрачивает прежнюю «скользящую» динамику, существенно замедляется и располагает к углубленному художественному постижению закономерностей развития поразившего героя недуга – от психосоматической симптоматики к его онтологическому измерению. Начальные проявления «неловкости» («неловкость эта стала увеличиваться», «скоро отпала легкость и приятность») влекут за собой умноженную болезнью зоркость героя к диссонансам повседневного существования: «То он замечал, что что-нибудь из посуды испорчено, то кушанье не такое, то сын положил локоть на стол, то прическа дочери…»

Прозрение тотальной дисгармоничности мироустройства постепенно экстраполируется и на сферу человеческих, социальных отношений. Герою представляется, что в разговорах с доктором «все было точно так же, как в суде», что «спор между блуждающей почкой и слепой кишкой» тоже подобен судебным прениям о видимых и неявных уликах. Дискурс суда – сквозной для позднего творчества Толстого – постепенно вовлекает в свою орбиту раздумья персонажа о прошлой жизни («и эта мертвая служба, и эти заботы о деньгах»), вызывая ничем не заглушаемые нравственные страдания: «А что как и в самом деле вся моя жизнь, сознательная жизнь, была «не то»?» Подобно Позднышеву, отцу Сергию Касатскому, Иван Ильич творит суд и над окружающими, действует по принципу «срывания масок», распознавая фальшь в поведении и жены («спросила о здоровье, как он видел, для того только, чтоб спросить»), и доктора («доктор знает, что это выражение здесь не годится»), и шире – в привычных моделях социальных отношений («приглядываются как к человеку, имеющему скоро опростать место»). Оправдание на этом нравственном суде получает лишь буфетный мужик Герасим, с его простой, проистекающей от полноты жизненных сил радостью («сила и бодрость жизни Герасима не огорчала, а успокаивала Ивана Ильича»), с его свободой от ложных условностей, от «выработанного» отношения к нему и его болезни.

Онтологическое измерение во внутренней эволюции пораженного смертельной болезнью персонажа актуализируется тогда, когда за стоическими попытками бороться с телесными страданиями проступает глубинное, доносимое в форме несобственно прямой речи прозрение бытийного, судьбоносного характера всего происходящего: «Нельзя было себя обманывать: что-то страшное, новое и такое значительное, чего значительнее никогда в жизни не было с Иваном Ильичом, совершалось в нем». Рефлективная энергия («надо обдумать все сначала», «такой же я был, и нынче и завтра») оказывается бессильной противостоять надличностным законам бытия, но в то же время приближает Ивана Ильича к осознанию того, что «не в слепой кишке, не в почке дело, а в жизни и… смерти», к теперь уже опытному пониманию умозрительного характера знаменитого силлогизма о Кае, ибо, к ужасу толстовского героя, индивидуально-личностное оказалось невыводимым из общего («но он был не Кай и не вообще человек»). Радикальная непримиренность с конечностью земного бытия знаменует внутреннюю силу героя, его мужественное отречение от прежних стереотипов и вместе с тем так и не приводит его к обретению религиозного опыта, чувства бессмертия своей души, что оборачивается в итоге ощущением онтологического сиротства («плакал о беспомощности своей»), безысходностью которого проникнуто предсмертное видение Ивана Ильича: «Казалось, что его с болью суют куда-то в узкий черный мешок…»

Повесть «Смерть Ивана Ильича» - «описание простой смерти простого человека»; в основу ее положена известная писателю история болезни и смерти бывшего прокурора тульского суда Ивана Ильича Мечникова. Герой повести - Иван Ильич Головин — средний сын чиновника, сделавшего обычную карьеру, средний во всех отношениях человек, сознательно положивший в основу своей жизни идеал «приятности и приличия», стремление всегда ориентироваться на общество людей, находящихся на более высокой ступени социальной лестницы. Эти принципы никогда не изменяли герою, поддерживая во всех жизненных обстоятельствах, пока его не настигла внезапная неизлечимая болезнь. Под влиянием развивающейся болезни и непонимания близких Иван Ильич, лишенный сколько-нибудь существенных интересов, глубоких и искренних чувств и настоящей цели в жизни, с ужасом осознает пустоту своего прежнего существования, лживость жизни окружающих его людей, понимает, что вся его жизнь, за исключением детства, была «не то», что существует главный вопрос жизни и смерти, в момент которой он освобождается от страха и видит свет.

Если в повести «Смерть Ивана Ильича» герой переживает острейший конфликт, в котором сплетаются нравственно-этические и социальные причины, то в «Крейцеровой сонате» писатель возвращается, на первый взгляд, к частной теме семьи и брака, которая уже была предметом изображения в романе «Анна Каренина». Однако Толстой углубляет эту тему, выдвигая на первый план обличение современного института брака как отношений купли-продажи. Повесть — исповедь ее главного героя Позднышева, из ревности убившего свою жену и под впечатлением этого поступка переосмыслившего прошлую жизнь. С героем происходит нравственный переворот. Вспоминая молодость и историю семейной жизни, Позднышев признает главную свою вину в том, что не видел и не хотел видеть в жене человека, не знал ее души, а смотрел на нее лишь как на «орудие наслаждения». В этой повести особенно отчетливо звучит постоянно присутствующая в поздних произведениях мысль Толстого о том, что из отношений между людьми ушло все живое, искреннее, человеческое, что определяться они стали ложью и материальным расчетом. Под влиянием подобных обстоятельств в сознании Позднышева, например, рождается «зверь» ревности, берущий начало в животной чувственности, с этим «зверем» он не может справиться, и тот приводит героя к трагическому финалу.

Широкий общественный резонанс получила повесть «Крейцерова соната» (1887-1889), с ее надрывно-исповедальным звучанием, соотнесением современного бытия с евангельскими заветами, с намеченным в заглавии «параллелизмом тем искусства и нравственного падения», местами обнаженной публицистичностью.

Предпосланные основной части повести евангельские эпиграфы содержат обличение блудной страсти (Мф. 5, 28; Мф. 19, 10, 11) и нацеливают читательское сознание на осмысление кризисных сторон современного восприятия проблемы эроса. Используя композиционную форму «рассказа в рассказе» и создавая «подобие сценической площадки», автор выдвигает на авансцену исповедь центрального героя – помещика, кандидата университета Позднышева, внутренний надрыв которого передается в экспозиционных психологических и портретных характеристиках («господин с прерывистыми движениями», «тяготится своим одиночеством», «нервный господин с горевшими огнем… глазами»). Его исповедальный монолог, парадоксальным образом сочетающий самобичевание, проповедь, обличения, вырастает из ситуативной реплики в возникшем в вагоне поезда разговоре попутчиков о животрепещущем для общественного мнения вопросе об истинном и ложном отношении к любви и браку. Как замечает одна из самых активных участниц этой произвольно возникшей дискуссии, теперь «женят таких, которые не любят друг друга, а потом удивляются, что несогласно живут… Брак истинный только тот, который освящает любовь».

Отвлеченно-книжные императивы о любви встречают возражения Позднышева, исподволь переходящие в исповедально-проповедническое повествование. С горечью вспоминая о юности, связанной с погружением в развратную жизнь, смысл которой заключался в «освобождении себя от нравственных отношений к женщине, с которой входишь в физическое общение», Позднышев размышляет о тотальной для современного мира дехристианизации, разъятости душевно-духовного и телесного начал, повседневного жизненного опыта – и евангельских норм, все более воспринимаемых как декларативные благопожелания: «Заповеди ведь нужны только на то, чтобы отвечать на экзамене батюшке». Делясь обстоятельствами своей женитьбы на дочери пензенского помещика, рассказчик беспощадно развенчивает поверхностный характер этого увлечения («меня эти джерси, и локоны, и нашлепки поймали») и, отклоняясь от основной сюжетной линии в отступления моралистического характера, власти «чувственных эксцессов» противопоставляет тоску по простому мужицкому труду.

Опираясь на собственный семейный опыт, толстовский герой-«идеолог» идет по пути «срывания масок» и изобличает современное представление о браке («что-то вроде продажи»), ставшие одним из атрибутов одряхлевшей цивилизации. Позднышев отмечает губительность телесной страсти, трудно совместимой, по его убеждению, с подлинным чувством, а потому неизбежно истощающейся «удовлетворением чувственности» и воздвигающей между супругами «непреодолимую стену холодной, ядовитой враждебности». Кризисное состояние семьи связывается им с ложным стереотипом, согласно которому женщина выступает «орудием воздействия на чувственность» и «должна быть одновременно и беременной, и кормилицей, и любовницей», а дети «растут такими же дикарями, как и все вокруг них».

Лично пережитую семейную трагедию Позднышев возводит к проявлениям масштабного антропологического, духовного и социокультурного кризиса, в условиях которого брак входит в круг бессодержательных светских условностей, нацеленных на подтачивание постоянства супружеских отношений, поскольку этими светскими нормами «допускается самая большая и опасная близость между мужчиной и женщиной». Проповеди позднего Толстого весьма созвучна и проводимая в произведении поляризация этики и эстетики. Измена жены Позднышева с музыкантом Трухачевским рисуется в неразрывной связи с объединявшим жену и любовника увлечением музыкой («Они играли Крейцерову сонату Бетховена») и выводит рассказчика к несколько ригористическому обобщению об искусстве, которое зачастую воплощает соблазн, торжество неподлинности, забвение нравственной самоидентификации личности: «Говорят, музыка действует возвышающим душу образом, – вздор, неправда!.. Она действует ни возвышающим, ни принижающим душу образом, а раздражающим душу образом… Музыка заставляет меня забывать себя, мое истинное положение, она переносит меня в какое-то другое, не свое положение…» В воспроизведении исповеди, цепи поступков Позднышева примечателен парадоксализм как ведущий принцип психологического анализа. Осознанное и стихийно-бессознательное начала личности оказываются здесь в отношениях инверсии: обыденная семейная жизнь наполнена у героя спонтанными, противоречащими его внутреннему настрою вспышками страстного влечения к жене, в то время как убийство совершается им с полным рациональным осознанием происходящего, даже испытанный «ужас» не умаляет ясности и отчетливости в восприятии всего содеянного.

По атмосфере напряженной исповедальности и «сценичности» «Крейцерова соната» предвосхищает рассказ «После бала» (1903) – один из итоговых у Толстого. В основу этого «рассказа в рассказе» положены воспоминания центрального героя о юности, при этом его монолог становится, по существу, развитием внутреннего, не прекращающегося и в момент повествования диалога с собой, на что указывает характерная для Ивана Васильевича «манера отвечать на свои собственные, возникающие вследствие разговора мысли»[x]. «Этически значимый случай»[xi] расценивается рассказчиком в качестве судьбоносного прозрения, позволяющего мыслить о бытии, опамятовавшись «после бала» поверхностной влюбленности в восемнадцатилетнюю красавицу и не менее легковесного «восторженного умиления» ее отцом – полковником, «воинским начальником типа старого служаки николаевской выправки».

Кульминационным моментом в сюжетной динамике произведения становится узнавание рассказчиком отца Вареньки Б. в «высоком военном в шинели и фуражке», который истово руководил жестокой экзекуцией провинившегося татарина, чье тело, избитое «немилосердствовавшими братцами», выглядело теперь «мокрым, красным, неестественным». Это горько-отрезвляющее узнавание оказывает решающее воздействие на сферу интимных переживаний толстовского героя («любовь с этого дня пошла на убыль»), актуализирует в нем рефлексию о не поддающихся даже частичной нравственной апологии социальных стереотипах: ««Если это делалось с такой уверенностью и признавалось всеми необходимым, то, стало быть, они знали что-то такое, чего я не знал», – думал я и старался узнать это. Но сколько ни старался – и потом не мог узнать этого».

Многоплановый в поздних толстовских произведениях сюжет «ухода» от обыденных форм бытия ради познания его сокровенного смысла разворачивается в повести «Отец Сергий» (1890 – 1891, 1895, 1898), где, в отличие от «Крейцеровой сонаты» и «После бала», отдано предпочтение «объективному биографическому повествованию». От упоения военной службой и восхищения императором Николаем Павловичем, последующего священнического и монашеского служения герой приближается к авторскому идеалу проявления подлинно Божеского начала в человеке, сумевшего полностью «опроститься» и уйти от влияния внешних, социальных условностей, обрести «согласие между индивидуальной жизнью и абсолютной нравственной истиной».

Линия «ухода» от освоенного жизненного пространства к взысканию абсолютной истины оказывается сквозной в судьбе главного героя повести. Началом пути становится решение известного в Петербурге 1840-х гг. князя, красавца, командира лейб-эскадрона кирасирского полка Степана Касатского отказаться от успешной государственной службы, от блестящей женитьбы, оставить имение сестре и уйти в монастырь. Автором запечатлевается психологический контраст между внешним обликом славного гвардейца и тем, как «внутри его шла сложная и напряженная работа». Уход Касатского в монастырь, где со временем он принимает постриг и священный сан, становится иеромонахом Сергием, предстает в сфере разнонаправленных внутренних мотивировок, представляющих сплетение «истинно религиозного чувства» с уязвленным постыдными признаниями бывшей невесты честолюбием. Пребывая в удаленной от больших городов обители, толстовский герой через послушание духовнику, посредством напряженного духовного делания обретает на время «радость в достижении наибольшего как внешнего, так и внутреннего совершенства». Драматичным переворотом в его служении становится перевод в столичный монастырь, где от героя требуются титанические усилия для сопротивления многочисленным соблазнам, в том числе непреодолимой неприязни к игумену – «светскому, ловкому человеку». Симптоматичен эпизод невольной, навязанной игуменом встречи отца Сергия с прежним сослуживцем – генералом, «бывшим полковым командиром их полка». За внешне смиренными словами отца Сергия о желании навсегда отказаться от мирских связей ради того, «чтобы спастись от соблазнов», косвенно приоткрывается глубокий внутренний надрыв, который позднее выразится в принципиально внецерковной направленности богоискательских устремлений героя.

Новые изменения внешних условий монашеского бытия отца Сергия в виде затворнической жизни в Тамбинской пустыни связываются автором с углублением его аскетического опыта, нацеленного на превозмогание соблазнов и умерщвление плотского вожделения (эпизод с Маковкиной), но вместе с тем – с прозрением онтологической непрочности собственной веры, не находящей достаточного укрепления во внешних формах подвижничества («… установил опять свою веру на колеблющейся ножке»).

Источником драматизма и неизбывного одиночества Касатского в церковной среде становится непреодолимое расхождение между внутренними исканиями Божьей правды, сомнениями, разочарованиями – и отчасти навязанной ему извне «ролью» духовника, «чудотворца», к которому стекается множество людей. В логике усомнившегося отца Сергия такое состояние дел отнюдь не отражает Высшего Промысла о его пути, но является лишь неестественным положением, в которое «поставили его архимандрит и игумен», вынудившие его стать «средством привлечения посетителей и жертвователей к монастырю», что повлекло за собой «ослабление, потухание Божеского света истины, горящего в нем». На вызревающую в сознании героя идею бегства накладывается горькая интуиция об оскудении подлинно религиозного чувства как в церковном народе, так и в нем самом, с этим народом соприкасающимся: «Не было у него теперь любви, не было и смирения, не было и чистоты».

В системе нравственных координат повести приведшее к уходу из монастыря и «опрощению» падение отца Сергия с дебелой купеческой дочерью открыло ему – через превозмогание крайнего отчаяния и богооставленности («Молиться некому было: Бога не было») – путь к прозрению. Возникающая в завершающей части произведения ретроспекция судьбы старой вдовы Пашеньки, которая без каких бы то ни было умственных исканий посвятила себя жертвенному служению большой семье, становится для Касатского нравственным уроком, ключом к самопознанию, импульсом к вербализации давних чаяний: «Пашенька именно то, что я должен был быть и чем я не был. Я жил для людей под предлогом Бога, она живет для Бога, воображая, что она живет для людей». В духе идеологии позднего Толстого подлинное обретение Бога радикально противопоставляется в финальных авторских размышлениях соборному опыту Церкви и трактуется как результат сугубо индивидуальных поисков «смирившегося» и бродяжничающего Касатского, который «презрел людское мнение… Чем меньше имело значение мнение людей, тем сильнее чувствовался Бог… И понемногу Бог стал проявляться в нем».

Героями поздних повестей Толстого являются самые обычные люди, не выдающиеся из своего круга никакими особенными талантами или достоинствами. Пожалуй, единственное исключение из этого правила — герой повести «Отец Сергий»   Отец Сергий — в прошлом блестящий аристократ, князь Степан Касатский, выделявшийся среди товарищей способностями, красотой, правдивостью, но и гордостью, преувеличенным самолюбием, заставлявшими его всегда и во всем добиваться первенства. Князь делал прекрасную карьеру, собирался жениться, но потрясение от известия о том, что его невеста была любовницей императора, резко изменяет его жизнь. Желая нравственно возвыситься над своим окружением и обстоятельствами жизни, он уходит в монастырь, где его гордыня подвергается испытаниям, где он борется с чувственными желаниями и собственными сомнениями в вере. Борьба со «славой людской» и унижающей человека чувственной любовью и становится основной темой этой повести. Желая освободиться от преследующих его потрясений, соблазнов и сомнений, отец Сергий, как и герои некоторых других поздних произведений Толстого, неоднократно уходит из мира в монастырь, из монастыря в пустынь, и, наконец, не будучи в состоянии помочь себе никакими молитвами, после постыдного падения совершает побег. Конец жизни отца Сергия решен Толстым в духе своих религиозных идей: освобождаясь от гордыни, он проявляет полное смирение и непротивление.

Повесть «Холстомер» (1863—1864, 1885) была задумана и начата еще во время работы над «Войной и миром», а окончательное оформление получила в поздний период творчества писателя, идейно и тематически примкнув к другим произведениям этого времени. Когда-то Толстого увлекла история пегого мерина Холстомера, склонного к «серьезности и глубокомыслию», прожившего долгую поучительную жизнь и пережившего (помимо многих перемен и злоключений) настоящий переворот в сознании. Такой переворот происходит вследствие наблюдений над жизнью и поведением «странной породы животных», которые распространяют понятие собственности на лошадей, землю, воду, людей и «стремятся в жизни не к тому, чтобы делать то, что они считают хорошим, а к тому, чтобы называть как можно больше вещей своими». В этой повести Толстой прибегает к постоянно используемому приему антитезы: Холстомеру противопоставлен его бывший владелец, когда-то блестящий красавец князь Никита Серпуховской, проживший бесполезную жизнь и не принесший никому ни радости, ни пользы ни при жизни, ни после смерти.

В поздних повестях Толстой такой же тонкий психолог, как и прежде, но основное внимание он уделяет уже не последовательно развивающейся «диалектике души», а основным переломным моментам жизни героев, полным драматизма и часто изменяющим ее привычное течение. На смену интеллектуально ищущему герою с ярко выраженной индивидуальностью приходит человек обычный, ничем не примечательный, своего рода «антигерой», обязательно переживающий нравственный кризис, заставляющий его решительно переосмыслить свою прошлую жизнь. Особенности развития сюжета (нарушение естественной хронологии событий при сохранении повествования о всей последовательности жизни героя) и обязательная ситуация «перелом-прозрение» как бы побуждают героев Толстого к исповедальности, что обусловило обращение писателя, как в начале творческого пути, к использованию форм мемуарной литературы. Герои повестей склонны также к обобщению своего жизненного опыта, в их суждениях немалое место занимают социальная критика и обличение практически всех сторон пореформенной жизни, всех общественных установлений, что приводит к появлению в некоторых повестях ярко выраженного публицистического пафоса.

После кризиса и перелома Толстой создает также выдающиеся драматические произведения, продолжающие лучшие традиции русской классической драмы и предвосхищающие драматургию Чехова и Горького.

В драме «Власть тьмы, или Коготок увяз, всей птичке пропасть» (1886) в основе сюжета, как часто бывало в произведениях писателя, лежит действительный случай, осмысливая который, Толстой обобщает наблюдения над процессами, происходящими в пореформенной деревне. Драма наполнена глубоким одновременно социальным и нравственным содержанием, которое отчасти раскрывается в ее основном названии и подзаголовке. В деревне властвует тьма, царство которой обусловлено установившимися капиталистическими порядками: деньги и корыстолюбие разрушают патриархальный уклад деревенской жизни, обостряя ранее существовавшие проблемы. Люди начинают видеть в деньгах единственное средство, дающее счастье и разрешающее все жизненные затруднения (Матрена, Анисья, Никита). Ужас и беспросветность этой тьмы в том, что зло становится обыденным и перестает восприниматься как зло, что приводит к страшнейшим искажениям основных нравственных понятий и к прямым преступлениям. Тьма понимается Толстым и как олицетворение социального зла, и как тьма неверия, греха, и безнравственности. В образе Никиты писатель показывает и путь преодоления власти тьмы через покаяние в грехе. Особое место в драме занимает образ Акима — искателя правды, воплощающего в себе лучшие стороны патриархальной морали, но одновременно пассивного «непротивленца», не имеющего сил и воли для активного противодействия злу.

В комедии «Плоды просвещения» (1890) Толстой показывает совершенно иную среду: действие разворачивается в богатом московском дворянском доме Звездинцевых, обитатели которого — культурные и просвещенные люди. Однако очень скоро выясняется, что плоды их «просвещения» очень своеобразны: они увлечены модным спиритизмом, борьбой с «заразой» и микробами, а молодое поколение применяет свое университетское образование к учреждению разного рода «полезных» обществ, вроде общества велосипедистов или поощрения борзых собак, к устройству балов и увеселений. В этот «просвещенный» дом приходят безземельные крестьяне, которым, по их словам, «куренка выпустить некуда», чтобы выкупить у барина землю. Несмотря на то, что «Плоды просвещения» — комедия, в изображении крестьян явно прослеживаются трагические черты. Основной конфликт пьесы — столкновение бедствующей трудовой крестьянской России и «просвещенного» барства за владение землей. Толстой разрешает этот конфликт в комическом ключе, но за этим стоит страшная социальная пропасть, разделившая две России накануне революционных бурь.

В 1900-1904 годах писатель создает драму «Живой труп», вновь опираясь на реальный сюжет - дело супругов Гимер. В широком смысле тема этой драмы — сила закона, слепо властвующая над человеком вопреки живым человеческим чувствам и желаниям. В центре произведения дворянин Федор Протасов, образ которого не может быть оценен однозначно. Первое впечатление, которое производит этот человек, очень неблагоприятное: он пьяница и кутила, проводящий большую часть времени с цыганами, забывая семью и свои обязанности. Но в то же время в душе героя жива совесть, он добр и правдив, не умеет фальшивить во взаимоотношениях с людьми, в том числе и с женой. Протасов не борец и не протестант, хотя в своих суждениях и высказываниях обличает все стороны государственного устройства, несовершенство суда, фальшь семейных отношений. Жизнь героя заканчивается трагически: он попытался инсценировать свою гибель и освободить жену, но неудача и угроза суда заставляет его окончить жизнь самоубийством. В сюжетной линии Федора Протасова наиболее полно и последовательно Толстым разработана (ставшая в конце жизни автобиографической) одна из сквозных тем его творчества - тема ухода героя-аристократа из своей среды как своеобразное средство протеста против привычных, но неприемлемых условий жизни. Эта тема прослеживается также в повести «Отец Сергий», незавершенной повести «Посмертные записки старца Федора Кузмича», основанной на предании об уходе Александра I, а также в набросках и планах других незавершенных произведений.

"Хаджи-Мурат"

В итоговых для Толстого крупных прозаических произведениях – повести «Хаджи-Мурат» (1896 – 1904) и романе «Воскресение» (1889 – 1899) – предметом пристального художественного исследования становятся конфликтные отношения частного и общего, проявляющиеся во взаимодействии личности и системы государственной власти: «В новом для Толстого сочетании эпической широты и необычайной концентрированности изображения воплотилось особое видение кризисной исторической ситуации. Сложившаяся государственная организация жизни противостоит, с точки зрения автора, не столько сознательному стремлению человека к истине, сколько интуитивно ощущаемому природному родству и равенству людей, свободе их воли и даже самому праву человека на жизнь». В «Хаджи-Мурате» для раскрытия «поэзии и человеческой красоты противления, активной силы» особую весомость приобретают и обрамляющая основное повествование притчевая история о трагической участи вольного полевого цветка, и сквозное противопоставление незаурядной натуры центрального героя безликому государству во главе с весьма язвительно выведенным Николаем I, более всего предпочитавшим «думать о том, что всегда успокаивало его: о том, какой он великий человек». В оценке автора, даже Церковь, встроенная в условиях Синодальной системы в государственный аппарат, оказывается неспособной в полной мере сохранить свой духовный авторитет, ибо «Бог через своих слуг, так же как и мирские люди, приветствовал и восхвалял Николая».

Повесть по праву называют жемчужиной позднего творчества Л. Н. Толстого. В ней писатель органично сочетал свои философские взгляды и художественное правдоподобие. Несомненно, повесть можно назвать документальной, поскольку она точно передает хронологию событий и дух того времени, помимо этого, автор сумел передать читателю тот особенный исламский дух, которым пронизана была вся жизнь чеченцев

Толстой пишет не историю человека, не историю войны, а человеческие чувства. Он пишет о человеке-герое, о человеке, зажатом между выбором и выбором – между Шамилем и между императором Николаем. И если первый – царь духовный, то второй – царь сильный. Для Хаджи-Мурата выбор осложняется еще и тем, что он должен мстить обоим – по горским традициям и понятиям.

Повесть эта о пограничной ситуации, в которой нет вольного, свободного выбора, когда не правы все.

Повесть исторически достоверна. Жестокость, описанная в ней – реалии войны. Хаджи-Мурат не более жесток, чем русские солдаты. И их всех объединяет пролитая кровь – объединяет в неправедности. Для Толстого и его философии непротивления злу насилием неправедны в этой повести все. Однако же Толстой находит и показывает в Хаджи-Мурате то, что делает его больше человеком, чем другие.

Эта кавказская повесть по праву может считаться одной из лучших толстовских повестей по своей предельной простоте, ясности, прозрачности и документализму.

Толстому очень близкими по духу были такие типы людей, как Хаджи-Мурат: люди, у которых и честь, и жизнь, и достоинство, и совесть – все было четко и прямо, просто и не отягощено наслоениями условностей цивилизации. Здесь мы можем вспомнить самого Толстого, в конце жизни стремившегося к простоте и максимальной близости к простым истинам. Вся повесть пронизана духом толстовской философии, в которой чудесным образом переплелись и религиозная этика христианства, и общечеловеческий гуманизм.

Читая Толстого, очень легко заметить, что он в той многолетней кавказской войне не принимает ни той, ни другой стороны. Он одновременно на обеих и вместе с тем еще на одной, иной, третьей стороне – на стороне простых участников конфликта, волею судеб втянутых в него, подвергнутых этому тяжкому испытанию. Толстой всегда в стане страдающих, униженных, подвергающихся насилию – потому что он против насилия. И против тех, чьи действия эти насилия инициировали. Он против и Николая, и Шамиля, «главарей» и вдохновителей этой кровавой войны – они не вызывают у него никакой симпатии. Их мысли и чувства находятся в стороне от нормальных, естественных мыслей и чувств, что свойственны и Хаджи-Мурату и его воинам, и простым солдатам. Толстой уверен, что простые люди всегда могут обойтись и без войны. Эпизод с семьей погибшего солдата Авдеева ярко иллюстрирует настроения и мысли простых людей. Лучше честно работать на земле и растить хлеб, чем воевать, и для старика Авдеева сын, забранный в солдатчину, очень тяжкая потеря. Война разрушает судьбы и на расстоянии: жена Авдеева, оставшись без мужа, ведет непристойную жизнь, старший брат пьянствует, а родители тоскуют о сыне.

Толстой однозначно определяет, что глубинная, человеческая правда не за теми, кто руководит войной.

Личные симпатии Толстого явно отданы Хаджи-Мурату. Хаджи-Мурат – реально существовавшая историческая личность. Он принадлежал к чеченской аристократии и пользовался огромным влиянием. Его судьба была полна самых разнообразных событий, он имел и много врагов, и много друзей. Хаджи-Мурат изображен Толстым как человек чести и мужества, причем именно в обстоятельствах среды весьма специфичной и не очень понятной для человека другой культуры и иного типа мышления – среды кавказских горцев и исламской среды.

Истинное величие Толстого как писателя в том и состоит, что, будучи далек от горской стихии, он не только понял ее и проникся ею, но и показал, как важно не ломать ее, не разрушать устоявшиеся веками морально-этические нормы и социальные отношения, народные традиции и заветы.

А традиции и нормы у горских народов складывались особенные, совсем непохожие по своему глубинному содержанию, а главное – по применению, на те сходные с ними, что бытовали у равнинных народов. В этом плане весьма показателен эпизод в начале книги, когда Хаджи-Мурат приезжает к своему знакомому во враждебное селение. Хозяин говорит ему: «У меня в доме… моему кунаку, пока я жив, ничего не сделают», то есть, законы гостеприимства нерушимы, и убить гостя (или допустить, чтобы его убили) – несмываемый позор и страшный грех для жителя гор. Гость неприкосновенен, пока он под кровом дома, где его приняли, или на земле селения, где согласились его считать гостем.

Горы – это стык, пограничье самых разных государств, культур, религий, народов. но для всех в условиях тесного контакта и суровой природы были общими традиции верности долгу, обязанностям, нормам, будь то гостеприимство или кровная месть. Именно это веками регулировало отношения между самыми разными этносами в этом регионе, так пестро заселенном, а вторжение русской армии, людей, совершенно всему этому чуждых и не соблюдающих принятых здесь традиций ломало устоявшуюся жизнь и вызывало все новые и новые конфликты.

В поздний период творчества Л. Толстой выступает не только как писатель, но и как проповедник. Это связано с углублением писателя в нравственно-этические проблемы, религиозные и философские искания. Именно в этот период и был написан «Хаджи-Мурат», и в нем нашла свое отражение уже к тому времени оформившаяся философия писателя.

Всю жизнь Толстого интересовали в первую очередь проблемы и вопросы морально-этического плана. Он рассматривал их и в «Войне и мире», и в «Анне Карениной», и особенно в «Воскресении», где четко звучит мысль об ответственности человека за все свои поступки и о воздаянии грехов, о том, что спасение есть для каждого, но для этого необходимо очиститься духовно, искренне покаяться и обрести истинного Бога, что Толстой и показывает в «Воскресении». Спасение, по мнению Толстого, кроется в любви к людям, через которую человек должен прийти к любви к Богу.

По мнению Толстого, жизнь человека наполняется истинным смыслом, нравственным содержанием в той мере, в какой она подчиняется закону любви, который понимается Толстым как ненасилие. Если есть любовь, то насилия не может быть. В этом писатель очень близок к христианской этике, постулату ее «возлюби ближнего своего, как самого себя», и также — «возлюби врага своего». «Возлюбить» врага – значит простить его. Простить – значит, стать совершеннее в моральном плане. Толстой – писатель-моралист, и моралист христианский. Он проповедует христианские заповеди в своем творчестве, как единственно верные нормы общественной и личной жизни.

Однако в 70-е годы в душе и взглядах Л.Н. Толстого произошел перелом, приведший его к долгим духовным исканиям истины, праведности и философии правильной жизни. Правильной – значило правильной прежде всего в духовном плане, из которого органически вытекает и все остальное.

Плодом этих долгих духовных исканий Толстого стало убеждение, что учение Христа было искажено церковью. Толстой считал, что Христос – не Бог, а великий социальный реформатор, суть учения которого составляет заповедь непротивления злу насилием. И этот постулат становится в философии и этике Толстого основным.

По Толстому, смысл жизни человека не может заключаться в том, что умирает со смертью человека. Это подводит к понятию Бога. Толстой считает, что Бог – бесконечное, бессмертное начало, в сопряжении с которым жизнь обретает смысл. Стремление к Богу как к изначальной полноте истины есть свобода. Понятия свободы, Бога и добра для Толстого – это смысложизненные понятия, долженствующие определять жизнь и чаяния человека.

Высшим законом жизни Толстой полагает любовь к Богу. И в этом смысле его герой Хаджи-Мурат вписывается в толстовскую философию, несмотря на то, что он – нехристианин. Он любит Бога, а значит, смысл его жизни совершенен. Хотя этика и философия Толстого в основных постулатах – непротивления злу, любви к ближнему и любви к Богу – исходит из христианства, но все же он показывает, что и мусульманин может стать на этот путь. Однако при этом он осуждает Хаджи-Мурата, следующего закону кровной мести и не соблюдающего, таким образом, постулат непротивления злу насилием. А заповедь эту Толстой считает важнейшей, ибо насилие прямо противоположно любви и тождественно злу. Победа над насилием должна начинаться с личного отказа человека от участия в насилии. Учение о непротивлении злу переводит человеческую активность в план внутреннего самосовершенствования. Учение это трудно исполнить, нельзя одному идти против мира, но если каждый через непротивление будет заботиться о спасении души, то это и откроет путь к победе над злом.

Но главная проблема состоит в том, что то, что для одного – добро, для другого оказывается злом.

 Основной идеей ислама является идея единого Бога, поэтому для мусульман неприемлемо христианство с идеей триединства Бога. Более того, человек не может сравняться с Богом, потому для ислама неприемлем и Богочеловек.

Помимо единобожия, одним из основных положений ислама является идея священной войны за веру: война оправдана как война за веру и постольку, поскольку она навязывается обстоятельствами жизни и враждебного окружения. В «Хаджи-Мурате» газават – именно такая священная война. Для горцев вторжение в их земли чужих людей с чужой верой и есть такое обстоятельство жизни, когда священная война необходима. Таким образом, Хаджи-Мурат предстает как человек, верный своему религиозному долгу. Для мусульманина праведность – залог благополучного посмертия, аналогичного христианскому спасению души, а праведный мусульманин должен защищать веру. Хаджи-Мурат показан Толстым именно как праведный мусульманин – он набожен, соблюдает обязательные молитвы, которые тоже являются прямой обязанностью истинного мусульманина, он воюет за веру. Имя его – «Хаджи» и чалма, которую он носит поверх папахи – знак того, что он совершил «хадж», паломничество в Мекку, также обязательное для каждого мусульманина. Сам Хаджи-Мурат говорит, что «надел чалму для спасения души». Помимо этого, Хаджи-Мурат верен своей семье, он и перешел к русским для того, чтобы вызволить семью. Толстой изображает его как праведного человека, любящего Бога, соблюдающего моральные нормы своей веры – а это в любом случае достойно восхищения, хотя для толстовской этики неприемлемы понятия войны за веру. Писатель как бы говорит: вот человек, что живет по закону своей веры, и она только и верна для него. Вот человек, достойный восхищения.

Кроме того, что человек должен жить по нравственным нормам своей веры, он должен соблюдать и нормы общества, в котором живет – для Толстого это одно из проявлений любви к людям и как следствие - любви к Богу. Хаджи-Мурат свято следует обычаям своего народа, он верен ему. И даже жестокий обычай кровной мести – это норма для того общества, в котором он живет. Толстой осуждает его за творимое насилие, но при этом показывает Хаджи-Мурата в положительном свете, как человека, который до конца верен своему долгу перед Богом, родиной и народом. А это достойно восхищения.

Александр Солженицын: какая сумма находилась на европейских счетах писателя перед его высылкой из страны

 

Один из самых противоречивых писателей советского времени Александр Солженицын был противоречив не только в литературе, но и в жизни. Произведения нобелевского лауреата пользовались огромной популярностью, особенно за границей, но сам он был готов ходить в заношенном до дыр ватнике. Гонорары его часто были трёхзначными, однако сам автор утверждал, что живёт на рубль в день. И казалось, кичился этим…

Писатель должен держаться скромно

В начале 1960-х годов Александр Солженицын, которому к тому моменту перевалило за 40 лет, считался только начинающим автором. Его основное произведения – «Один день Ивана Денисовича», «В круге первом» – уже были написаны, но ещё не увидели свет, а главное – «Архипелаг ГУЛАГ» – только задумывалось. Это, впрочем, не помешало ему получить в литературных кругах некоторое покровительство.

Впечатлённый «Одним днём…» писатель Александр Твардовский с 1961 года хлопотал по поводу публикации рассказа. Устранить все препятствия главреду журнала «Новый мир» удалось, лишь заручившись поддержкой главы СССР Никиты Хрушёва, но старания того стоили – произведение ждал успех, оно моментально принесло Солженицыну известность.

При этом складывалось впечатление, что сам автор не испытывал особого восторга. Комментируя выход романа-газеты, где вместе с рассказом была опубликована и его фотография, он замечает: «…то, что мне нужно было, выражение замученное и печальное, мы изобразили».

Визуально слава не сильно изменила Солженицына. В своих дневниках после он пишет, что жизнь его идёт по-старому: с утра он колет дрова в лагерной телогрейке, в Центральный комитет партии едет «зачуханным провинциалом» в школьном костюме и «чинённых-перечинённых ботинках с латками». Несмотря на то, что, по подсчётам историка Александра Островского, только публикация «Одного дня» в газете и отдельной книгой принесла автору порядка 3600 рублей, он продолжал поддерживать образ неприхотливого бедствующего писателя, способного прожить на зарплату преподавателя в 60 рублей – катастрофически мало по меркам того времени.

Такая манера поведения восхищала окружающих, вспоминает прозаик Владимир Войнович: «Все были в восторге от того, как он пишет, как держится и что говорит. Говорит, например, что писатель должен жить скромно, одеваться просто, ездить в общем вагоне и покупать яйца обыкновенные по 90 копеек, а не диетические по рублю тридцать».

Именно это, видимо, и нужно было Солженицыну.

Голодал и стал миллионером

С учётом того, что после «Ивана Денисовича» автору не сильно везло на публикации, поверить в безденежье писателя на определённом этапе, конечно, можно. Но в откровенную нищету, да ещё в течение долгих лет – точно нет. Тот же Островский утверждает, что с ноября 1962 по март 1972 годов «бедствующий писатель» совершенно официально получил гонораров на сумму, как минимум, 60 тысяч рублей — сюда вошли как авансы за отвергнутые произведения, так и публикации за границей.

Также в 1969 году Солженицын получил часть наследства поэта Корнея Чуковского. С конца 1960-х годов на его заграничные счета потекли гонорары за роман «В круге первом» и повесть «Раковый корпус». Сколько конкретно – неизвестно, но по некоторым данным, издательство «Харпер энд Роу» готово было выплатить писателю за роман только в виде аванса более 60 тысяч долларов. Они пришлись очень кстати, потому что к тому времени против начавшего активно диссидентствовать писателя совсем ополчилось советское государство.

Наконец, осенью 1970 года Солженицын стал нобелевским лауреатом и получил порядка 880 тысяч крон, что в пересчёте на курс начала 2010-х годов равно около 350 тысяч долларов США.

Уже 27 ноября 1970 года писатель предложил своему адвокату перевести «часть денег от Нобелевской премии» на его счёт «в шведский или швейцарский банк». Себе же лично он попросил перевести через Внешторгбанк три тысячи долларов – деньги пошли на покупку двух машин.

«За последние два года (то есть с лета 1971 года – прим. ред.) Солженицыным из иностранных банков получен 23 301 инвалютный рубль, на которые он купил легковые автомобили марки Москвич-412 для своей первой жены Решетовской и матери второй жены — Светловой. Различные промышленные и продовольственные товары он, как правило, приобретает в валютных магазинах «Березка»», — докладывал председатель КГБ Юрий Андропов в ЦК КПСС. По дальнейшим подсчётам чиновника, у писателя в общей сложности на иностранных счетах могло скопиться около восьми миллионов долларов.

О своём аскетическом образе к тому времени, Солженицын, видимо, забыл окончательно. Да и надобности в этом уже не было – 29 марта 1974 года семья всемирно известного писателя и диссидента покинула СССР. Уже в 1976 году изгнанник, его жена и дети поселились в американском городке Кавендиш, где купили себе 51 акр земли.

Хотя даже в таком положении Солженицын не упускал возможность напомнить о своём образе не только гонимого, но и бедствующего писателя.

«Коммунистическая печать очень любит спекулировать на том, что вот Солженицын поехал на Запад и стал миллионером. Когда я в Советском Союзе голодал, они не писали об этом», — говорил он, выступая 20 марта 1976 года в Мадриде.

Франц Кафка: вечный жених... То, о чем не всегда прочитаешь в биографиях...

 Герман Кафка взял на руки новорожденного сына, завернутого в кружевную пеленку. Младенец разевал беззубый ротик, словно галка. Глаза отца засияли гордостью: "Настоящий галчонок!"

Жена Германа - Юлия, обессиленно приподнялась на кровати и улыбнулась: "Да, он оправдывает и прославит нашу фамилию!"

Франц Кафка родился 3 июля 1883 года в Праге и был первым ребенком в семье. Фамилия "Кафка"в переводе с чешского означает "галка". Двое родившихся после Франца мальчиков умерли, не дожив до трех лет, а когда одна за другой появились три девочки - Элли, Валли и Оттлу, - Франц для отца стал смыслом существования. Он стал мечтой, которую Герман Кафка жаждал воплотить в жизнь любым способом: "Я сделаю из него отличного парня, на которого не стыдно будет оставить фирму!"

Отец занимался торговлей галантерейными товарами. Громогласный и напористый Герман натаскивал мальчишку во всех занятиях, которые любил сам: водил его с собой плавать, ставил в магазине за конторку, учил играть в карты и даже угощал пивом. Он обучал его тонкостям торговли, и учил правильно улыбаться покупателям: искательно и покровительственно одновременно.

 Франц Кафка в детстве

Но мальчик рос болезненным, странным, замкнутым и не смог достичь даже минимальных успехов. Тщедушный, прилежный и почти все время молчавший, он казался слабым и податливым... Но только на первый взгляд.

У Франца было все, чего не было у самого Германа: книги, сладости, игрушки, уроки танцев, гимназия и, наконец университет. Герман терпеливо наблюдал, упиваясь собственной родительской снисходительностью, как Франц сначала занялся химией, потом германистикой и, наконец выбрал право. Герман Кафка гордо подкручивал ус: "Конечно, когда не нужно заботиться о куске хлеба и когда у тебя есть трудяга-отец, можно и помечтать немного!"

О том, как мало общего между мечтами Франца Кафки и изучаемыми им науками, Герман не догадывался. Даже самому себе Франц не мог ответить, зачем по ночам он занимается сочинительством, отнимающим у него столько сил и времени и вызывающим лишь усмешки и неприязнь близких... Отцу нужен преуспевающий сын-адвокат или нотариус; не мрачный мечтатель, а добродушный любитель пива; не холостяк, а добропорядочный семьянин.

Герман Кафка

Франц Кафка окончил Карлов Университет в Праге, стал доктором права, и устроился чиновником в страховое ведомство. В сферу его деятельности входило расследование дел, связанных с производственным травматизмом - и можно только представить, чего будущему классику пришлось насмотреться на работе.

Между прочим, существует теория, что Кафка как страховой чиновник внес столь значительный вклад в популяризацию только-только появившейся строительной каски, что был награжден за это золотой медалью Общества техники безопасности.

Худой и высокий, застенчивый и необщительный, нервный и мнительный, он был ужасно неуверен в себе, постоянно сутулился, считал себя нескладным: "Все, не связанное с литературой, я ненавижу… Мне скучно ходить в гости, страдания и радости моих родственников наводят на меня безмерную скуку. Разговоры лишают все мои мысли важности, серьезности, подлинности".

Еще в подростковом возрасте Франц заметил, что практически все окружающие его женщины что-то в нем находят и стремятся с ним познакомиться, проявляя активность... Францу казалось странным, но ему ни разу не случалось встречать отказа у женщин. Он и сам не знал, было ли наградой или наказанием эта странная власть, которую он имел над их сердцами. Все они с готовностью терпели тысячи его страхов и комплексов, его нерешительность и переменчивость.

Франц Кафка с сестрами

Все началось с хорошенькой гувернантки сестер - мадемуазель Байи, проявившей инициативу к сближению. Однажды она явилась в комнату к захворавшему Францу и дразняще села на краешек постели...

Продавщица из магазина напротив, расставляющая в витрине манекенов, пока он сидел на подоконнике и учил римское право, призывно улыбалась и наклонялась так, чтобы он получше рассмотрел ее декольте. Перемигивания, записочка и вот они уже на окраине города, в какой-то гостинице: "Ты учишь право? Знавала я одного адвоката. Шикарный мужчина. Он тратил на сигары больше, чем я зарабатываю в месяц".

...Обшарпанные стены, умывальник со сколотой эмалью в углу, призывный взгляд девушки и ее хихиканье. Удушливая волна, вихрь страсти и жгучий липкий стыд. Поспешное прощание и новая встреча. Сколько их было - симпатичных цветочниц, работниц фабрик, гувернанток... Каждый раз он испытывал жгучий стыд и презирал себя, поскольку краснел даже от вида ночных рубашек, разложенных на родительской кровати.

Современная обработка фотографии Кафки

Некрасивая, почти уродливая Фелиция Бауэр показалась Францу не столько интересной или привлекательной, сколько безопасной. Рядом с такой девушкой не надо бояться липкой похотливой волны, которая пугала его.

Фелиция подвернулась ему под руку, когда он встретил ее в августе 1912 года в гостях у приятеля Макса Брода. Макс готовился к свадьбе и фрейлин Бауэр, приходившаяся ему дальней родственницей, приехала погостить из Берлина. Грубое лицо, тяжелый подбородок с массивной челюстью, непривлекательная внешность.

Фелиция Бауэр и Франц Кафка

Фрейлин Бауэр была девушкой здравомыслящей и ей можно было рассказывать любые свои фантазии и кошмары: она не пугалась. В свои 25 эта неизбалованная мужским вниманием барышня была готова выслушивать любой бред, лишь бы его автор пообещал ей в качестве приза обручальное колечко.

За пять лет, что продолжался их роман, Кафка обещал колечко дважды и дважды брал свое слово обратно. Он написал Фелиции целый том писем, посвятил рассказ, подружился с ее младшей сестрой и родителями и даже завел подозрительно душевные и сердечные отношения с ее подругой Гретой Блох, которую девушка по наивности попросила быть посредницей во все более запутывавшихся отношениях со странным женихом. Кстати, Грета уверяла окружающих, что от Кафки у нее родился ребенок.

Единственное, что Кафка так и не смог сделать в отношениях с Фелицией, это обмануть собственную плоть и убедить себя в том, что сможет разделить с Фелицией постель. А представить без этого брак было сложновато, пусть даже для такого фантазера как Франц Кафка. Как он пояснил Кафка Максу Броду: "не могу жить вместе с ней и не могу жить без нее". Все было сложно!

Время общения с Фелицией было одним из самых плодотворных для творчества Кафки, появились "Кочегар", главы из романа "Америка" и новелла "Превращение", за одну ночь был написан "Приговор". Она была рассудительной молодой женщиной, которая четко понимала, что хочет семью, дом, детей. Кафка ей для этих целей вполне подходил. Кафка же постоянно рефлексирующий, не уверенный в себе человек, не был готов к ответственности и серьезным отношениям.

Он просиживал с Фелицией неловкие часы в кафе, вызывал ее на свидания, составлял бесконечные "за" и "против" их брака. И писал, писал, стараясь выплеснуть на бумагу мучившие его сомнения. Пока совсем не запутался и не надорвался. У него случилось легочное кровотечение. Врачи выявили туберкулез легких и его отправили в санаторий.

Юлия Вохрыцек

Юлию Вохрыцек Кафка встретил в 1919 году в местечке Желизы, именно в санатории. Дочь пражского сапожника и владелица небольшого шляпного магазина, она неуловимо напоминала ему давнюю приятельницу - любвеобильную продавщицу. Франц был уверен, что Юлию на курорт привели не проблемы со здоровьем, а желание поразвлечься.

Изящная Юлия обильно душилась сладковатыми духами, щедро пудрилась и всегда была готова развлечь его фривольным анекдотом. Она рассказывала эти анекдоты с непередаваемым лукавством и сглаживала даже откровенные сальности, которые Франц терпеть не мог. Он включился в кокетливую игру, согласно которой они делали вид, что избегают друг друга. Юлия ему нравилась с каждым днем все больше и больше. Фелиция была забыта.

В первые дни Рождества в санатории не было никого, кроме персонала и их с Юлий. Ему было мучительно одиноко. Они провели ночь с Юлией. Еще вчера, похожая на игривую кошечку, Юлия наутро заглядывала Францу в глаза. Она настаивала на долгих пеших прогулках и он, считая их полезными для своего здоровья, соглашался.

Франц Кафка с пациентами и сотрудниками санатория "Высокие Татры". Кафка сидит справа, слева доктор Клопшток

К несчастью, они оба были из Праги, и их скучный роман тянулся еще год. Он сам не понимал, почему он сделал Юлии предложение, которое тотчас она приняла. Формально он отложил свадьбу из-за поиска квартиры, а на самом деле этому воспротивился деспотичный отец: какая-то вульгарная "шляпница" не ровня его сыну. Кафка написал отцу письмо:

"Дорогой отец. Ты недавно спросил меня, почему я говорю, что боюсь Тебя. Как обычно, я ничего не смог Тебе ответить, отчасти именно из страха перед Тобой, отчасти потому, что для объяснения этого страха требуется слишком много подробностей, которые трудно было бы привести в разговоре. И если я сейчас пытаюсь ответить Тебе письменно, то ответ все равно будет очень неполным, потому что и теперь, когда я пишу, мне мешает страх перед Тобой и его последствия, и потому количество материала намного превосходит возможности моей памяти и моего рассудка..."

Кафка вновь задумался о целесообразности брака и для себя решил, что пока не готов к такому серьезному шагу. Молодые какое-то время еще продолжали встречаться, но отношения уже пошли на спад.

И в это время встретил журналистку Милену Есенскую. Милена была чешкой. Отец Милены, был известным хирургом-стоматологом и профессором Карлова университета. Взбалмошная Милена убежала из дома еще до совершеннолетия. Отец, поначалу боровшийся с ней, даже упек ее на несколько месяцев в психиатрическую больницу, когда она ушла назло ему с медицинского факультета.

Милна Есенская

Вскоре после ссоры с отцом Милена выскочила замуж за Эрнста Поллака, еврейского интеллигента и литературного критика, с которым она познакомилась в пражских литературных кругах. Они с мужем переехали жить в Вену.

Милена сама написала Кафке и предложила перевести на чешский язык несколько рассказов писавшего на немецком Франца. После публикации сборника "Сельский врач" и рассказа "В исправительной колонии" Кафка стал заметной фигурой на литературном небосклоне.

Обсудить переводы Милена предложила письменно. Уже после первых писем Кафка стал догадываться, что Есенская - именно та женщина, которую он искал всю жизнь: веселая, умная, красивая, решительная и нежная.

После первой встречи, случившейся в Вене, в 1920 году, это стало ему окончательно ясно. Он мог без устали говорить с Миленой, а мог и целовать ее без устали. Наконец-то все соединилось воедино! И то, и другое было одинаково прекрасно.

Своему верному другу Максу он написал: "Это живой огонь, какого я никогда раньше не видел". Ради Милены он порвал с Юлией. Несчастная Юлия пыталась писать сопернице, но Милена не собиралась делиться Францем ни с кем. Правда, и мужа она не покинула. Влюбленный в Милену, Франц был готов даже к жизни втроем. Однако для этого Поллак был слишком ревнив.

За время их романа, который длился меньше года, они встречались всего два раза: четыре дня Есенская и Кафка провели в Вене и еще два неполных дня - в Гмюнде. Все остальное время они писали друг другу письма. Вскоре после первой встречи он предложил ей переехать к нему, но Есенская от этой идеи категорически отказалась.

Миленв Есенская

Милене удавалось ускользать от бдительного мужа с чисто женской хитростью и предприимчивостью. Но Франц опять спасовал. Их любовь завершили письма, написанные в полубезразличной форме, на всякий случай, если какое-то из них попадет в руки ревнивого Поллака. И это была единственная уступка лжи, которую Кафка был в состоянии сделать.

Во время этого романа Франц Кафка начал работу над "Замком", написал "Голодарь", "Первое горе" и "Исследование одной собаки".

Полуголодная и лютая зима 1923-1924 года окончательно подкосила силы Франца. Кафка вновь уехал в туберкулезный санаторий.

Дора Диамант

Дора Диамант была подсобной рабочей в санатории. Разделывая рыбу и, полоснув чешуйчатое брюхо, она случайно уронила нож. Примета сработала: в дверях стоял красивый худощавый мужчина: "Какие красивые руки и какая кровавая работа!"

Перламутровые внутренности рыбы вывалились на пол. Она осторожно, стараясь не испачкать лицо, откинула прядь волос и уставилась на загадочного незнакомца. Дора мгновенно влюбилась в писателя.

Она не догадывалась, что он заберет ее в бессмертие. Кафка тоже безумно влюбится в девятнадцатилетнюю Дору и поехал к ней в Берлин после санатория. И наконец, в первый раз, Кафка захотел жениться. Он чувствовал, что ему осталось немного. Кафка расстался с семьей, к которой был так мучительно привязан, и переехал к Доре, покинув такую привычную и безопасную Прагу.

На вокзале он заметил Дору, как только поезд поравнялся с перроном. Бесконечно любимая, юная, в стоптанных туфлях и слишком коротком пальто она переминалась с ноги на ногу. Растерянным взглядом Дора скользила по окнам вагонов, а когда наконец увидела его, в ее глазах заплескалось такое море любви и восхищения...

До него дошло только сейчас дошло: перед смертью он сумеет сделать счастливой хоть одну женщину. Вместе они провели шесть месяцев. Это были полгода необыкновенного счастья, достигнутого вопреки и, конечно, во многом благодаря той безысходной ситуации, в которой Кафка оказался. Отступать и прятаться, как он это делал раньше, было уже некуда. Они сняли крошечную квартирку с камином в южном пригороде Берлина.

К сожалению, стало вскоре ясно, что туберкулез доконал его: он практически перестал глотать и говорить. На сей раз не лечиться, а умирать. Он выбрал санаторий "Венский лес" под Веной. Но его переправили в университетскую клинику доктора Хаека. Дора поехала с ним. Жить ему оставалось меньше двух месяцев.

Судьба на прощание послала ему и жестокие мучения и удивительное тепло. Молодой врач Роберт Клопшток, который стал его преданным другом, стал заботиться о нем вместе с Дорой.

Последним письмом Кафки, который уже не мог говорить, стало письмо родителям, в котором он не упомянул ни о детских обидах, ни о юношеских унижениях, ни о родительской мелочности...

Для него ничто более не имело значение: только любовь, примирение и счастье. Счастье, которое он наконец-то в свои сорок лет научился давать людям и которое не стеснялся получать от них. Когда состояние его здоровья стало критическим, Дора помогла перевезти его в Прагу и оставалась с ним до последнего дня.

3 июня 1924 года 40-летнего Франца Кафки не стало. Свое завещание он оставил Доре и Максу Броду, он просил их уничтожить все написанные им письма и произведения. Но, как мы знаем, Макс не исполнил эту его просьбу - и после своей смерти Франц Кафка стал признанным литературным классиком XX века. Писем к Доре не сохранилось. Она - единственная, беспрекословно выполнила его завещание и все письма сожгла.

Смерть Франца Кафки в литературных кругах осталась незамеченной. Единственный некролог, опубликованный в одной из пражских газет, принадлежал Милене Есенской, верной подруге и почитательнице его таланта.

Многие биографы до сих пор считают его одним из лучших текстов, написанных о писателе: "Он был застенчив, беспокоен, нежен и добр, но написанные им книги жестоки и болезненны. Он видел мир, наполненный незримыми демонами, рвущими и уничтожающими беззащитного человека. Он был слишком прозорлив, слишком мудр, чтобы смочь жить, и слишком слаб, чтобы бороться…"

Рассказывая о Кафке и женщинах в его жизни, нельзя не вспомнить еще об одной особе прекрасного пола. Однажды, гуляя по парку в Берлине, писатель встретил маленькую девочку, которая плакала из-за того, что потеряла любимую куклу. Франц вместе с девочкой попытался найти куклу, но безуспешно.

Девочка с куклой, винтажное фото

На следующий день Кафка принес девочке записку от любимой куклы, в которой та сообщала, что отправилась в путешествие и попросила маленькую хозяйку не огорчаться, потому что будет писать ей о своих приключениях.

Следующие несколько недель они встречались в парке, Кафка читал малышке письма от куклы, где она рассказывала о своих поездках. Однако вскоре болезнь у него обострилась, и он вынужден был покинуть Берлин.

Перед отъездом Кафка подарил девочке куклу. Девочка отметила, что она совсем не похожа на пропавшую игрушку. Но к кукле прилагалась записка: "Путешествия изменили меня".

Много лет спустя уже став взрослой, она нашла записку, которую писатель спрятал внутри куклы:

Все, что ты любишь, скорее всего потеряется, но в конце концов любовь вернется другим способом.

7 самых страшных цитат из «Колымских рассказов» Варлама Шаламова

 Все ужасы ГУЛАГа, которые описывает автор, он видел своими глазами.

Бывший Днепровский лагерь на Колыме. Эмиль Гатауллин

Шаламов, кажется, предвидел появление блогеров. Он писал «Заговорят не писатели, а люди профессии, обладающие писательским даром». Достоверность – вот сила литературы будущего, считал он. Поэтому его рассказы полны сухих безоценочных наблюдений лагерных будней своих соратников по бараку. Именно эти простые и небольшие истории, документирующие советский ГУЛАГ, поражают больше, чем любое самое страшное художественное произведение.

1. Из рассказа «Плотники»

<…> мороз не падал, и Поташников понимал, что выдержать дольше не может. Завтрака хватало, самое большее, на один час работы, потом приходила усталость, и мороз пронизывал все тело до костей – это народное выражение отнюдь не было метафорой. Можно было только махать инструментом и скакать с ноги на ногу, чтобы не замерзнуть до обеда. Горячий обед, пресловутая юшка и две ложки каши, мало восстанавливал силы, но все же согревал. И опять силы для работы хватало на час, а затем Поташникова охватывало желание не то согреться, не то просто лечь на колючие мерзлые камни и умереть. День все же кончался, и после ужина, напившись воды с хлебом, который ни один рабочий не ел в столовой с супом, а уносил в барак, Поташников тут же ложился спать.

Он спал, конечно, на верхних нарах – внизу был ледяной погреб, и те, чьи места были внизу, половину ночи простаивали у печки, обнимая ее по очереди руками, – печка была чуть теплая. Дров вечно не хватало: за дровами надо было идти за четыре километра после работы, все и всячески уклонялись от этой повинности. Вверху было теплее, хотя, конечно же, спали в том, в чем работали, – в шапках, телогрейках, бушлатах, ватных брюках. Вверху было теплее, но и там за ночь волосы примерзали к подушке.

Поташников чувствовал, как с каждым днем сил становилось все меньше и меньше. Ему, тридцатилетнему мужчине, уже трудно взбираться на верхние нары, трудно спускаться. Сосед его умер вчера, просто умер, не проснулся, и никто не интересовался, отчего он умер, как будто причина смерти была лишь одна, хорошо известная всем.

Варлам Шаламов. А.Лесс/TASS

2. Из рассказа «Ночью»

– Ты врач, что ли? – спросил Багрецов, отсасывая кровь.

Глебов молчал. Время, когда он был врачом, казалось очень далеким. Да и было ли такое время? Слишком часто тот мир за горами, за морями казался ему каким-то сном, выдумкой. Реальной была минута, час, день от подъема до отбоя – дальше он не загадывал и не находил в себе сил загадывать. Как и все.

Он не знал прошлого тех людей, которые его окружали, и не интересовался им. Впрочем, если бы завтра Багрецов объявил себя доктором философии или маршалом авиации, Глебов поверил бы ему, не задумываясь. Был ли он сам когда-нибудь врачом? Утрачен был не только автоматизм суждений, но и автоматизм наблюдений. Глебов видел, как Багрецов отсасывал кровь из грязного пальца, но ничего не сказал. Это лишь скользнуло в его сознании, а воли к ответу он в себе найти не мог и не искал.

3. Из рассказа «Дождь»

За ночь мы не успевали высушить наши бушлаты, а гимнастерки и брюки мы ночью сушили своим телом и почти успевали высушить. Голодный и злой, я знал, что ничто в мире не заставит меня покончить с собой. Именно в это время я стал понимать суть великого инстинкта жизни – того самого качества, которым наделен в высшей степени человек. Я видел, как изнемогали и умирали наши лошади – я не могу выразиться иначе, воспользоваться другими глаголами. Лошади ничем не отличались от людей. Они умирали от Севера, от непосильной работы, плохой пищи, побоев, и хоть всего этого было дано им в тысячу раз меньше, чем людям, они умирали раньше людей. И я понял самое главное, что человек стал человеком не потому, что он божье созданье, и не потому, что у него удивительный большой палец на каждой руке. А потому, что был он физически крепче, выносливее всех животных, а позднее потому, что заставил свое духовное начало успешно служить началу физическому.

Заключенный Варлам Шаламов, фото при аресте, 1937. Архивное фото

4. Из рассказа «Сухим пайком»

Всем нам надоела барачная еда, где всякий раз мы готовы были плакать при виде внесенных в барак на палках больших цинковых бачков с супом. Мы готовы были плакать от боязни, что суп будет жидким. И когда случалось чудо и суп был густой, мы не верили и, радуясь, ели его медленно-медленно. Но и после густого супа в потеплевшем желудке оставалась сосущая боль – мы голодали давно. Все человеческие чувства – любовь, дружба, зависть, человеколюбие, милосердие, жажда славы, честность – ушли от нас с тем мясом, которого мы лишились за время своего продолжительного голодания. В том незначительном мышечном слое, что еще оставался на наших костях, что еще давал нам возможность есть, двигаться, и дышать, и даже пилить бревна, и насыпать лопатой камень и песок в тачки, и даже возить тачки по нескончаемому деревянному трапу в золотом забое, по узкой деревянной дороге на промывочный прибор, в этом мышечном слое размещалась только злоба – самое долговечное человеческое чувство.

На Колыме. Эмиль Гатауллин

5. Из рассказа «Сухим пайком»

– Вот, – сказал Савельев. – Помечтаем. Мы выживем, уедем на материк, быстро состаримся и будем больными стариками: то сердце будет колоть, то ревматические боли не дадут покоя, то грудь заболит; все, что мы сейчас делаем, как мы живем в молодые годы – бессонные ночи, голод, тяжелая многочасовая работа, золотые забои в ледяной воде, холод зимой, побои конвоиров, все это не пройдет бесследно для нас, если даже мы и останемся живы. Мы будем болеть, не зная причины болезни, стонать и ходить по амбулаториям. Непосильная работа нанесла нам непоправимые раны, и вся наша жизнь в старости будет жизнью боли, бесконечной и разнообразной физической и душевной боли. Но среди этих страшных будущих дней будут и такие дни, когда нам будет дышаться легче, когда мы будем почти здоровы и страдания наши не станут тревожить нас. Таких дней будет не много. Их будет столько, сколько дней каждый из нас сумел профилонить в лагере.

6. Из рассказа «Детские картинки»

Кончив работу, греться мы не пошли. Давно уже мы заметили большую мусорную кучу близ забора – дело, которым нельзя пренебрегать. Оба моих товарища ловко и привычно обследовали кучу, снимая заледеневшие наслоения одно за другим. Куски промороженного хлеба, смерзшийся комок котлет и рваные мужские носки были их добычей. Самым ценным были, конечно, носки, и я жалел, что не мне досталась эта находка. Носки, шарфы, перчатки, рубашки, брюки вольные – «штатские» – большая ценность среди людей, десятилетиями надевающих лишь казенные вещи. Носки можно починить, залатать – вот и табак, вот и хлеб.

Замерзшая река Мякит на Колыме. Эмиль Гатауллин

7. Из рассказа «Красный крест»

Неисчислимы злодеяния воров в лагере. Несчастные люди – работяги, у которых вор забирает последнюю тряпку, отнимает последние деньги, и работяга боится пожаловаться, ибо видит, что вор сильнее начальства. Работягу бьет вор и заставляет его работать – десятки тысяч людей забиты ворами насмерть. Сотни тысяч людей, побывавших в заключении, растлены воровской идеологией и перестали быть людьми. Нечто блатное навсегда поселилось в их душах, воры, их мораль навсегда оставили в душе любого неизгладимый след.

Груб и жесток начальник, лжив воспитатель, бессовестен врач, но все это пустяки по сравнению с растлевающей силой блатного мира. Те все-таки люди, и нет-нет да и проглянет в них человеческое. Блатные же – не люди.

Влияние их морали на лагерную жизнь безгранично, всесторонне. Лагерь – отрицательная школа жизни целиком и полностью. Ничего полезного, нужного никто оттуда не вынесет, ни сам заключенный, ни его начальник, ни его охрана, ни невольные свидетели – инженеры, геологи, врачи, – ни начальники, ни подчиненные.

Каждая минута лагерной жизни – отравленная минута.

Почему Сартр отказался от Нобелевской премии

В1964 году Жан-Поль Сартр отказался от Нобелевской премии по литературе и подробно объяснил причины своего поступка...

 «Я очень сожалею, что дело приняло форму скандала: премия присуждена, а от неё отказываются.

Причина тому — меня не известили заранее о том, что готовилось. Когда в «Фигаро литтерэр» от 15 октября я прочёл сообщение её корреспондента в Стокгольме, в котором говорилось, что шведская Академия склоняется к моей кандидатуре, но окончательный выбор ещё не сделан, мне показалось, что, написав письмо в Академию — я отправил его на следующий день, — я мог бы исправить положение таким образом, чтобы к этому уже больше не возвращаться.

Я тогда ещё не знал, что Нобелевская премия присуждается независимо от мнения будущего лауреата, и думал, что ещё можно этому помешать. Но я отлично понимаю, что после того, как шведская Академия сделала выбор, она уже не может отказаться от него. Как я объяснил в письме, адресованном Академии, причины, по которым я отказываюсь от награды, не касаются ни шведской Академии, ни Нобелевской премии как таковой. В этом письме я упомянул о причинах двух родов — личных и объективных.

Личные причины

Мой отказ вовсе не необдуманное действие, поскольку я всегда отклонял официальные знаки отличия. Когда после Второй мировой войны, в 1945 году, мне предложили орден Почётного легиона, я отказался от него, хотя у меня и были друзья в правительстве. Я никогда не хотел вступать в Коллеж де Франс, как это предлагали мне некоторые из моих друзей.

В основе этой позиции лежит моё представление о труде писателя. Писатель, занявший определённую позицию в политической, социальной или культурной области, должен действовать с помощью лишь тех средств, которые принадлежат только ему, то есть печатного слова.

Всевозможные знаки отличия подвергают его читателей давлению, которое я считаю нежелательным. Существует разница между подписью «Жан-Поль Сартр» или «Жан-Поль Сартр, лауреат Нобелевской премии».

Писатель, согласившись на отличие такого рода, связывает этим также и ассоциацию или институт, отметивший его. Так, мои симпатии к венесуэльским партизанам касаются лишь одного меня. Однако, если «Жан-Поль Сартр, лауреат Нобелевской премии» выступит в защиту венесуэльского сопротивления, тем самым он вместе с собой увлечёт и сам институт Нобелевской премии.

Писатель не должен позволять превращать себя в институт, даже если это, как в данном случае, принимает самые почётные формы.

Ясно, что это моя исключительно личная позиция, которая не содержит критики в адрес тех, кто был уже отмечен этой наградой. Я глубоко уважаю и восхищаюсь многими лауреатами, которых я имею честь знать.

Объективные причины

В настоящее время единственно возможная форма борьбы на культурном фронте — борьба за мирное сосуществование двух культур: восточной и западной. Я не хочу этим сказать, что необходимо братание культур. Я прекрасно понимаю, что само сопоставление этих двух культур неизбежно должно принять форму конфликта. Но это сопоставление должно происходить между людьми и культурами без вмешательства институтов.

Я лично глубоко чувствую противоречие между этими двумя культурами: я сам продукт этих противоречий. Мои симпатии неизбежно склоняются к социализму и к так называемому восточному блоку, но я родился и воспитывался в буржуазной семье. Это и позволяет мне сотрудничать со всеми, кто хочет сближения двух культур. Однако я надеюсь, естественно, что «победит лучший», то есть социализм.

Поэтому я не хочу принимать никаких наград ни от восточных, ни от западных высших культурных инстанций, хотя прекрасно понимаю, что они существуют. Несмотря на то что все мои симпатии на стороне социализма, я в равной степени не смог бы принять, например, Ленинскую премию, если бы кто-нибудь вдруг предложил мне её.

Я хорошо понимаю, что сама по себе Нобелевская премия не является литературной премией западного блока, но её сделали таковой, и посему стали возможными события, выходящие из-под контроля шведской Академии.

Вот почему в нынешней обстановке Нобелевская премия на деле представляет собой награду, предназначенную для писателей Запада или «мятежников» с Востока. Например, не был награждён Неруда, один из величайших поэтов Южной Америки. Никогда серьёзно не обсуждалась кандидатура Арагона, хотя он вполне заслуживает этой премии. Вызывает сожаление тот факт, что Нобелевская премия была присуждена Пастернаку, а не Шолохову, и что единственным советским произведением, получившим премию, была книга, изданная за границей и запрещённая в родной стране. Равновесие можно было бы восстановить аналогичным жестом, но с противоположным смыслом. Во время войны в Алжире, когда я и другие подписали «Манифест 121-го», я принял бы с благодарностью эту премию, потому что тем самым был бы отмечен не только я один, но прославлено дело свободы, за которое мы боролись. Но этого не случилось, и премия была присуждена мне, когда война уже окончилась.

Свобода и деньги

В мотивировке шведской Академии говорится о свободе: это слово имеет много толкований. На Западе его понимают только как свободу вообще. Что касается меня, то я понимаю свободу в более конкретном плане — как право иметь свыше одной пары ботинок и есть в соответствии со своим аппетитом. Мне кажется менее опасным отказаться от премии, чем принять её. Если бы я принял её, это означало бы пойти на то, что я назвал бы «объективным возмещением убытков». Я прочёл в «Фигаро литтерэр», что «мое спорное политическое прошлое не будет поставлено мне в вину». Я знаю, что эта статья не выражает мнения Академии, но она ясно показывает, в каком смысле в некоторых правых кругах было бы истолковано моё согласие. Я считаю, что это «спорное политическое прошлое» по-прежнему остаётся в силе, хотя я готов признать в среде своих товарищей некоторые ошибки, совершенные в прошлом.

Я не хочу сказать этим, что Нобелевская премия — «буржуазная премия». Но такое буржуазное истолкование совершенно неизбежно дали бы круги, которые мне хорошо известны.

Наконец, я подхожу к денежному вопросу: шведская Академия возлагает тяжёлое бремя на плечи лауреата, присоединяя к общему почёту крупную сумму денег. Эта проблема мучила меня. Или принять премию и использовать полученную сумму на поддержку движений и организаций, чья деятельность считается важной. Лично я думал о Лондонском комитете борьбы против апартеида. Или отказаться от неё в связи с общими принципами и лишить это движение поддержки, в которой оно бы нуждалось.

Но я думаю, что это ложная альтернатива. Я, разумеется, отказываюсь от 250 тысяч крон, ибо не хочу быть официально закреплённым ни за восточным, ни за западным блоком. Но вместе с тем нельзя требовать от меня, чтобы я за 250 тысяч крон отказался от принципов, которые являются не только моими собственными, но и разделяются всеми моими товарищами.

Всё это сделало особенно тягостным для меня и присуждение премии, и отказ, которым я обязан встретить её. Я хочу закончить это заявление выражением своих симпатий шведской общественности».