Роман И.С. Тургенева «Отцы и дети»: идейно-художественное своеобразие - для студентов 1 курса БИД ФК

Роман И.С. Тургенева  «Отцы и дети»: идейно-художественное

своеобразие

https://www.youtube.com/watch?v=L3xlQDcgbtE&t=9s

В тревожный и, пожалуй, самый драматичный период своей жизни начал Тургенев работу над новым романом — «Отцы и дети». Замысел его возник в 1860 году в Англии во время летнего отдыха писателя на острове Уайт. Тогда был составлен «форму­лярный список действующих лиц», обнаруженный недавно, в ко­тором Базарову давалась следующая характеристика: «Евгений... не без цинизма, фраз и действительных способностей. Нигилист. Самоуверен, говорит отрывисто и немного — работящ. (Смесь Добролюбова, Павлова и Преображенского.) Живет малым; док­тором не хочет быть, ждет случая. Умеет говорить с народом, хотя в душе его презирает. Художественного элемента не имеет и не признает... Знает довольно много — энергичен, может нра­виться своей развязностью. В сущности, бесплоднейший субъ­ект— антипод Рудина — ибо без всякого энтузиазма и веры... Не­зависимая душа и гордец первой руки». Нельзя не заметить, что в первоначальном замысле фигура Базарова выглядит очень рез­кой и угловатой. Автор отказывает герою в душевной глубине, в скрытом «художественном элементе». Однако в процессе работы над произведением характер Базарова настолько Тургенева ув­лек, что он вел дневник от лица героя, учился видеть мир его глазами. В мае 1861 года Тургенев вернулся в Спасское. К авгу­сту роман был в основном завершен, а опубликован в февраль­ской книжке «Русского вестника» за 1862 год.

В тургеневедении утвердилось довольно прочное мнение, что семейный конфликт в этом произведении не играет существенной роли, так как речь в нем идет о столкновении революционеров-демократов с либералами. Но почему Тургенев вынес все-таки спор между поколениями в заголовок романа?

В «Записках охотника», пронизанных мыслью о единстве всех живых сил русского общества, Тургенев с гордостью писал. «Рус­ский человек так уверен в своей силе и крепости, что он не прочь и поломать себя: он мало занимается своим прошедшим и смело глядит вперед. Что хорошо,— то ему и нравится, что разумно,— того ему и подавай, а откуда оно идет,— ему все равно» (IV, 18). По существу, здесь уже прорастало зерно будущей базаровской программы и даже базаровского культа «ощущений». Но турге­невский Хорь, к которому эта характеристика относилась, не был лишен сердечного понимания романтической, лирически-напевной души Калиныча, этому деловитому мужику не были чужды сер­дечные порывы, «мягкие как воск» поэтические души.

 В романе «Отцы и дети» единство живых сил национальной жизни взрывается социальным конфликтом. Аркадий в глазах paдикала Базарова — размазня, мягонький либеральный барич. Ба­заров не хочет принять и признать, что мягкосердечие Аркадия и голубиная кротость Николая Петровича — еще и следствие ху­дожественной одаренности их натур, поэтических, мечтательных, чутких к музыке и поэзии. Эти качества Тургенев считал глубоко русскими, ими он наделял Калиныча, Касьяна, Костю, певцов из Притынного кабачка. Они столь же органично связаны с субстан­цией народной жизни, как и порывы базаровского отрицания. Но в «Отцах и детях» единство между ними исчезло, наметился трагический разлад, коснувшийся не только политических и со­циальных убеждений, но и непреходящих ценностей культуры, В способности русского человека легко поломать себя Тургенев увидел теперь не только великое наше преимущество, но и опас­ность разрыва связи времен. Поэтому социальной борьбе рево­люционеров-демократов с либералами он придавал широкое на­ционально-историческое освещение. Речь шла о культурной пре­емственности в ходе исторической смены одного поколения другим.

Русская классическая литература всегда выверяла устойчи­вость и прочность социальных устоев общества семьей и семей­ными отношениями. Начиная роман с изображения семейного • конфликта между отцом и сыном Кирсановыми, Тургенев идет дальше, к столкновениям общественного, политического характе­ра. Но семейная тема в романе придает социальному конфликту особую гуманистическую окрашенность. Ведь никакие социаль­ные, политические, государственные формы человеческого обще­жития не поглощают нравственного содержания семейной жизни. Отношение сыновей к отцам не замыкается только на родствен­ных чувствах, а распространяется далее на сыновнее отношение к прошлому и настоящему своего отечества, к тем историческим и нравственным ценностям, которые наследуют дети. Отцовство в широком смысле слова тоже предполагает любовь старшего поколения к идущим на смену молодым, терпимость и мудрость, разумный совет и снисхождение.

 Драматизм исторического развития заключается в том, что прогресс человечества совершается через смену поколений. Но природа смягчает этот драматизм могучей силой сыновней и ро­дительской любви. Сыновние чувства внушают благоговейное отношение к старшим поколениям, сыновством сдерживается свой­ственный юношеству эгоизм. Но если случается порой, что занос­чивая юность переступает черту, дозволенную ей природою, на­встречу этой заносчивости встает любовь отцовская и материн­ская с ее беззаветностью, мудростью и прощением.

Конфликт романа «Отцы и дети» в семейных сферах, конечно, не замыкается, но трагическая глубина его выверяется наруше­нием «семейственности» в связях между поколениями, между противоположными общественными течениями. Противоречия между ними зашли так далеко, что коснулись природных основ бытия.

Принято считать, что в словесной схватке либерала Павла Петровича и революционера-демократа Базарова полная победа остается за Базаровым. А между тем на долю победителя доста­ется весьма относительное торжество. В основу конфликта Тур­генев кладет классическую коллизию античной трагедии. Ровно за полтора месяца до окончания «Отцов и детей» Тургенев заме­чает: «Со времен древней трагедии мы уже знаем, что настоя­щие столкновения — те, в которых обе стороны до известной степени правы» (П., IV, 262).

Современная писателю критика, не учитывая качественной природы трагического конфликта, неизбежно проявляла ту или иную субъективную односторонность. Раз «отцы» у Тургенева оказывались до известной степени правыми, появлялась возмож­ность сосредоточить внимание на доказательстве их правоты, упуская из виду ее относительность. Так читала в основном ро­ман консервативная и либеральная критика.

Демократы в свою очередь, обращая внимание на слабости аристократии, утверждали, что Тургенев «выпорол отцов». При оценке же характера Базарова произошел раскол в лагере самой революционной демократии. Критик «Современника» Антонович обратил внимание лишь на слабые стороны базаровского типа и, абсолютизируя их, написал критический памфлет, в котором на­звал героя карикатурой на молодое поколение, а его автора — ретроградом. Критик «Русского слова» Писарев, заметивший толь­ко позитивную сторону отрицаний Базарова, восславил торжест­вующего нигилиста и его автора — Тургенева.

Вряд ли можно обвинять участников бурных критических ди­скуссий в сознательной предубежденности: конфликт романа был столь злободневным, что коснулся всех партий русского общест­ва, острота же борьбы между ними исключала возможность признания трагического его характера. И только большому художни­ку, каким был Тургенев, удалось в этот момент как бы «поднять­ся над схваткой» и воссоздать общественный конфликт с максимальной жизненной полнотой.

Симпатии читателей остаются за демократом Базаровым не потому, что он абсолютно торжествует, а «отцы» бесспорно по­срамлены. Базаров значителен как титаническая личность, не реализовавшая громадных возможностей, отпущенных ей приро­дой и историей. Трагедией русского человека Белинский считал «русский размах», в который уходит вся сила, предназначенная для удара.

Обнажая социальный антагонизм в спорах демократа Базаро­ва с аристократом Павлом Петровичем, Тургенев показывает, что отношения между поколениями шире и сложнее открытого про­тивоборства социальных групп. «При всех различиях, разделяю­щих такие смежные поколения, преемственная связь соединяет их. Нельзя отбросить все культурное наследие предшественников: преемственность поколений — объективный закон, в соответствии с которым складывается история человечества».

Обратим внимание на особый характер споров Базарова с Павлом Петровичем, на тот нравственный и философский их ре­зультат, который не всегда попадал в поле зрения современного тургеневедения. К концу романа, в разговоре с Аркадием, База­ров упрекает своего ученика в пристрастии к употреблению «про­тивоположных общих мест». На вопрос Аркадия о том, что это такое, Базаров отвечает: «А вот что: сказать, например, что про­свещение полезно, это общее место; а сказать, что просвещение вредно, это противоположное общее место. Оно как будто щего­леватее, а в сущности одно и то же» (С, VIII, 324).

И Базарова, и Павла Петровича можно обвинить в пристра­стии к употреблению противоположных общих мест. Кирсанов говорит о необходимости следовать авторитетам и верить в них, Базаров отрицает разумность того и другого. Павел Петрович утверждает, что без принципов могут жить лишь безнравствен­ные и пустые люди, Базаров называет «прынцип» пустым, нерус­ским словом и бесполезным понятием. Павел Петрович упрекает Базарова в презрении к народу, нигилист парирует упрек: «...что ж, коли он заслуживает презрения!» Кирсанов говорит о Шиллере и Гете, Базаров восклицает: «Порядочный химик в двадцать раз полезнее всякого поэта!» и т. д.

Базаров прав, что любые истины и авторитеты должны под­вергаться сомнению. Но наследник должен обладать при этом чувством сыновнего отношения к культуре прошлого. Это чувство Базаровым подчеркнуто отрицается. Принимая за абсолют конеч­ные истины современного естествознания, Базаров впадает в ни­гилистическое отрицание всех исторических ценностей.

 Тургенева привлекало в революционерах-разночинцах отсутст­вие барской изнеженности, презрение к прекраснодушной фразе, порыв к живому практическому делу. Базаров силен в критике консерватизма Павла Петровича, в обличении пустословия рус­ских либералов, в отрицании эстетского преклонения «барчуков» перед искусством, в критике барской изнеженности, дворянского культа любви. Но, бросая вызов отживающему строю жизни, ге­рой в ненависти к «барчукам проклятым» заходит и не может не заходить слишком далеко. Отрицание «вашего» искусства пере­растает у него в отрицание всякого искусства, отрицание «вашей» любви — в утверждение, что любовь — чувство напускное, все в ней объясняется физиологическим влечением, отрицание «ваших» сословных принципов — в уничтожение любых авторитетов, отри­цание сентиментально-дворянской любви к народу — в пренебре­жительное отношение к мужику вообще. Порывая с «барчуками», Базаров бросает вызов непреходящим ценностям культуры, ставя себя в трагическую ситуацию.

В споре с Базаровым Павел Петрович прав, утверждая, что жизнь с ее готовыми, исторически взращенными формами может быть умнее отдельного человека или группы лиц. Но это доверие к опыту прошлого предполагает проверку его жизнеспособности, его соответствия молодой, вечно обновляющейся жизни. Оно пред­полагает отечески внимательное отношение к новым обществен­ным явлениям. Павел Петрович, одержимый сословной спесью и гордыней, этих чувств лишен. В его благоговении перед старыми авторитетами заявляет о себе «отцовский», дворянский эгоизм. Недаром же Тургенев писал, что его роман «направлен против дворянства как передового класса».

Итак, Павел Петрович приходит к отрицанию человеческой личности перед принципами, принятыми на веру. Базаров прихо­дит к утверждению личности, но ценой разрушения всех автори­тетов. Оба эти утверждения — крайние. В одном — закоснелость и эгоизм, в другом — нетерпимость и заносчивость. Спорщики впадают в противоположные общие места. Истина ускользает: Кирсанову не хватает «отеческой» любви к ней, Базарову — «сы­новнего» почтения. Участниками спора движет не стремление к истине, а взаимная социальная нетерпимость. Поэтому оба, в сущности, не вполне справедливы по отношению друг к другу и, что особенно примечательно, к самим себе.

Уже первое знакомство с Базаровым убеждает: в его душе есть чувства, которые герой скрывает от окружающих. Очень и очень не прост с виду самоуверенный и резкий тургеневский раз­ночинец. Тревожное и уязвимое сердце бьется в его груди. Край­няя резкость его нападок на поэзию, на любовь, на философию заставляет усомниться в полной искренности отрицания. Есть в поведении Базарова некая двойственность, которая перейдет в надлом и надрыв во второй части романа. В Базарове предчувст­вуются герои Достоевского с их типичными комплексами: злоба и ожесточение как форма проявления любви, как полемика с добром, подспудно живущим в душе отрицателя. В душе героя по­тенциально присутствует многое из того, что он отрицает: и спо­собность любить, и «романтизм», и народное начало, и семейное чувство, и умение ценить красоту и поэзию. Не случайно Досто­евский высоко оценил роман Тургенева и трагическую фигуру «беспокойного и тоскующего Базарова (признак великого серд­ца), несмотря на весь его нигилизм».

Но не вполне искренен с самим собой и антагонист Базарова, Павел Петрович. В действительности он далеко не тот самоуве­ренный аристократ, какого разыгрывает из себя перед Базаровым. Подчеркнуто аристократические манеры Павла Петровича вызва­ны внутренней слабостью, тайным сознанием своей неполноцен­ности, в чем Павел Петрович, конечно, боится признаться даже самому себе. Но мы-то знаем его тайну, его любовь не к зага­дочной княгине Р., а к милой простушке — Фенечке.

Еще в самом начале романа Тургенев дает нам понять, как одинок и несчастен этот человек в своем аристократическом ка­бинете с мебелью английской работы. Далеко за полночь сидит он в широком гамбсовом кресле равнодушный ко всему, что его окружает: даже номер английской газеты лежит неразрезанным в его руках. А потом в комнате Фенечки мы увидим его среди простонародного быта: баночки варенья на окнах, чиж в клетке, растрепанный том «Стрельцов» Масальского на комоде, темный образ Николая Чудотворца в углу. И здесь он тоже посторонний со своей странной любовью на склоне лет без всякой надежды на счастье и взаимность. Возвратившись из комнаты Фенечки в свой изящный кабинет в стиле «ренессанс», «он бросился на диван, заложил руки за голову и остался неподвижен, почти с отчаяни­ем глядя в потолок».

Предпосланные решительному поединку аристократа с демо­кратом, эти страницы призваны подчеркнуть психологические я социальные издержки в споре у обеих борющихся сторон. Сослов­ная спесь Павла Петровича провоцирует резкость базаровских суждений, пробуждает в разночинце болезненно самолюбивые чувства. Вспыхивающая между соперниками взаимная социаль­ная неприязнь неизмеримо обостряет разрушительные стороны кирсановского консерватизма и базаровского нигилизма.

Вместе с тем Тургенев показывает, что базаровское отрицание имеет демократические истоки, питается духом народного недо­вольства. Не случайно в письме к Случевскому автор указывал, что в лице Базарова ему «мечтался какой-то странный pendant с Пугачевым». Характер Базарова в романе проясняет широкая панорама провинциальной жизни, развернутая в первых главах: натянутые отношения между господами и слугами; «ферма» братьев Кирсановых, прозванная в народе «Бобыльим хутором»; разухабистые мужички в тулупах нараспашку; символическая картина векового крепостнического запустения: «небольшие леса, речки с обрытыми берегами, крошечные пруды с худыми плоти­нами, деревеньки с низкими избенками под темными, до половины разметанными крышами, покривившиеся молотильные сарай­чики с зевающими воротищами возле опустелых гумен», «церкви, то кирпичные, то деревянные, с наклонившимися крестами и разо­ренными кладбищами». Как будто стихийная сила пронеслась как смерч над этим богом оставленным краем, не пощадив ничего, вплоть до церквей и могил, оставив после себя лишь глухое горе, запустение и разруху.

Читателю представлен мир на грани социальной катастрофы; на фоне беспокойного моря народной жизни и появляется в ро­мане фигура Евгения Базарова. Этот демократический, крестьян­ский фон романа укрупняет характер героя, придает ему эпиче­скую монументальность, связывает его нигилизм с общенародным недовольством, с социальным неблагополучием всей России.

В базаровском складе ума проявляются типические стороны русского народного характера: к примеру, склонность к резкой критической самооценке. Базаров держит в своих руках и «бо­гатырскую палицу» — естественнонаучные знания, которые он бо­готворит,—надежное оружие в борьбе с идеалистической фило­софией «отцов», с их религией и официальной идеологией русско­го самодержавия, здоровое противоядие как барской мечтатель­ности, так и крестьянскому суеверию. В запальчивости ему ка­жется, что с помощью естественных наук можно легко разрешить все вопросы, касающиеся сложных проблем общественной жизни, искусства, философии.

Но Тургенев, знавший труды немецких естествоиспытателей, кумиров революционной молодежи, из первых рук, лично знако­мый с Карлом Фогтом, обращает внимание не только на сильные, но и на слабые стороны вульгарного материализма Фогта, Бюх­нера, Молешотта. Он чувствует, что некритическое к ним отноше­ние может повлечь к далеко идущим отрицательным результатам.

Грубой ошибкой вульгарных материалистов было упрощенное представление о природе человеческого сознания, о сути психиче­ских процессов, которые сводились к элементарным, физиологи­ческим. Обратим внимание, что искусство, с точки зрения База­рова,— болезненное извращение, чепуха, романтизм, гниль, что герой презирает Кирсановых не только за то, что они «барчуки», но и за то, что они «старички», «люди отставные», «их песенка спета». Он и к своим родителям подходит с той же меркой. Все это — результат узкоантропологического взгляда на природу че­ловека, следствие биологизации социальных и духовных явлений, приводившей к стиранию качественных различий между физио­логией и социальной психологией. Вслед за Фогтом русские де­мократы утверждали, что в процессе старения человека мозг его истощается и умственные способности становятся неполноценны­ми. Уважение к жизненному опыту и мудрости «отцов», веками формировавшееся чувство отцовства ставилось таким образом под сомнение.

Романтической чепухой считает Базаров и духовную утончен­ность любовного чувства: «Нет, брат, все это   распущенность   и пустота!.. Мы, физиологи, знаем, какие это отношения. Ты про­штудируй-ка анатомию глаза: откуда тут взяться, как ты гово­ришь, загадочному взгляду. Это все романтизм, чепуха, гниль, художество». Рассказ о любви Павла Петровича к княгине Р. вводится в роман не как вставной эпизод. Он является предуп­реждением заносчивому Базарову.

Большой изъян ощутим и в базаровском афоризме «природа не храм, а мастерская». Правда деятельного, хозяйского отноше­ния к природе оборачивается вопиющей односторонностью, когда законы, действующие на низших природных уровнях, абсолюти­зируются и превращаются в универсальную отмычку, с помощью которой Базаров легко разделывается со всеми загадками бытия. Нет любви, а есть лишь физиологическое влечение, нет никакой красоты в природе, а есть лишь вечный круговорот химических процессов единого вещества. Отрицая романтическое отношение к природе как к храму, Базаров попадает в рабство к низшим сти­хийным силам природной «мастерской». Он завидует муравью, который в качестве насекомого имеет право «не признавать чув­ство сострадания, не то что наш брат, самоломанный». В горькую минуту жизни даже чувство сострадания Базаров склонен счи­тать слабостью, отрицаемой   естественными   законами   природы.

Но кроме правды физиологических законов, есть правда чело­веческой, одухотворенной природности. И если человек хочет быть «работником», он должен считаться с тем, что природа на высших уровнях — «храм», а не только «мастерская». Да и склон­ность того же Николая Петровича к мечтательности — не гниль и не чепуха. Мечты — не простая забава, а естественная потреб­ность человека, одно из могучих проявлений творческой силы его духа. Разве не удивительна природная сила памяти Николая Пет­ровича, когда он в часы уединения воскрешает прошлое? Разве не достойна восхищения изумительная по своей красоте картина летнего вечера, которой любуется этот герой?

Так встают на пути Базарова могучие силы красоты и гармо­нии, художественной фантазии, любви, искусства. Против «Stoff und Kraft» Бюхнера — пушкинские «Цыганы» с их предупреж­дающим афоризмом: «И всюду страсти роковые. И от судеб за­щиты нет»; против приземленного взгляда на любовь — романти­ческие чувства Павла Петровича; против пренебрежения искусст­вом, мечтательностью, красотой природы — раздумья и мечты Николая Петровича. Базаров смеется над всем этим, но «над чем посмеешься, тому и послужишь»,— горькую чашу этой жизненной мудрости Базарову суждено испить до дна.

С тринадцатой главы в романе назревает поворот: неприми­римые противоречия обнаружатся со всей остротой в характере героя. Конфликт произведения из внешнего (Базаров и Павел Петрович) переводится во внутренний план («поединок роковой» в душе Базарова). Этим переменам в сюжете романа предшест­вуют пародийно-сатирические главы, где изображаются пошлова­тые губернские «аристократы»   и  провинциальные   «нигилисты».

 Комическое снижение — постоянный спутник трагического, начи­ная с Шекспира. Пародийные персонажи, оттеняя своей низмен­ностью значительность характеров двух антагонистов, гротескно заостряют, доводят до предела и те противоречия, которые в скрытом виде присущи им. С комедийного «дна» читателю стано­вится виднее как трагедийная высота, так и внутренняя проти­воречивость пародируемого явления.

Не случайно именно после знакомства с Ситниковым и Кук-шиной в самом Базарове начинают резко проступать черты «са­моломанности». Виновницей этих перемен оказывается Анна Сер­геевна Одинцова. «Вот тебе раз! бабы испугался!!! — подумал Базаров и, развалясь в кресле не хуже Ситникова, заговорил преувеличенно развязно». Любовь к Одинцовой — начало траги­ческого возмездия заносчивому Базарову: она раскалывает его душу на две половины. Отныне в нем живут и действуют два че­ловека. Один из них — убежденный противник романтических чувств, отрицатель духовной природы любви. Другой — страстно и одухотворенно любящий человек, столкнувшийся с подлинным таинством этого высокого чувства: «Он легко сладил бы с своею кровью, но что-то другое в него вселилось, чего он никак не допу­скал, над чем всегда трунил, что возмущало всю его гордость». Дорогие его уму естественнонаучные убеждения превращаются в принцип, которому он, отрицатель всяких принципов, теперь слу­жит, тайно ощущая, что служба эта слепа, что жизнь оказалась сложнее того, что знают о ней физиологи.

Обычно истоки трагизма базаровской любви ищут в характе­ре Одинцовой, изнеженной барыне, аристократке, не способной откликнуться на чувство Базарова, робеющей и пасующей перед ним. Но Одинцова хочет и не может полюбить Базарова не толь­ко потому, что она аристократка, но и потому, что этот демократ, полюбив, не хочет любви и бежит от нее. «Непонятный испуг», который охватил героиню в момент любовного признания Базаро­ва, человечески оправдан: где та грань, которая отделяет база-ровское признание в любви от ненависти по отношению к люби­мой женщине? «Он задыхался; все тело его видимо трепетало. Но это было не трепетание юношеской робости, не сладкий ужас первого признания овладел им; это страсть в нем билась, сильная и тяжелая — страсть, похожая на злобу и, может быть, сродни ей». Стихия жестоко подавленного чувства прорвалась в нем, наконец, но с разрушительной по отношению к этому чувству силой.

«Обе стороны до известной степени правы» — этот принцип построения античной трагедии проходит через весь роман, а в лю­бовной его истории завершается тем, что Тургенев сводит ари­стократа Кирсанова и демократа Базарова в сердечном влечении к Фенечке и ее простотой, народным инстинктом выверяет огра­ниченность того и другого героя.

Павла Петровича привлекает в Фенечке демократическая не­посредственность: он задыхается в пустоте своего аристократического интеллектуализма. Но любовь его к Фенечке слишком за­облачна и бесплотна: «Так тебя холодом и обдает!» — жалуется героиня Дуняше на его «страстные» взгляды.

Базаров инстинктивно ищет в Фенечке жизненное подтверж­дение своему взгляду на любовь как на простое и ясное чувствен­ное влечение. Но эта «простота» оказывается   хуже   воровства: она 'глубоко оскорбляет Фенечку, и нравственный укор, искрен­ний, неподдельный, слышится из ее уст.   Неудачу   с   Одинцовой Базаров объяснял для себя барской изнеженностью героини, но применительно к Фенечке о каком «барстве» может идти речь? Очевидно, в самой женской природе   (крестьянской или дворян­ской — какая разница!)  заложены отвергаемые героем одухотво­ренность и нравственная красота.

Уроки любви повели за собою тяжелые последствия в судьбе Базарова. Они привели к кризису его односторонние, вульгарно-материалистические взгляды на жизнь. Перед героем открылись две бездны: одна — загадка его собственной души, которая ока­залась глубже и бездоннее, чем он предполагал; другая — загад­ка мира, который его окружает. От микроскопа героя потянуло к телескопу, от инфузорий — к звездному небу над головой.

Трагизм положения Базарова еще более усугубляется под кровом родительского дома. Мрачному, замкнутому, холодеюще­му герою противостоит рвущаяся к нему сила беззаветной роди­тельской любви. Причем и мечтательность, и поэзия, и любовь к философии, и сословная гордость — все это возвращается к База­рову в новом качестве, в жизни его плебея-отца, да еще в фор­мах, воскрешающих традиции не вековой, дворянской, а тысяче­летней, античной культуры, пересаженной на добрую почву старорусского патриархального быта. А это значит, что и фило­софия, и поэзия — не только праздное занятие аристократов, раз­вивших в себе нервную систему до раздражения, но вечное свой­ство человеческой природы, вечный атрибут культуры.

Базаров хочет вырваться, убежать от обступивших его вопро­сов, убежать от самого себя,— но это ему не удается, а попытки порвать живые связи с жизнью, его окружающей и проснувшейся в нем самом, ведут героя к трагическому концу. Тургенев еще раз проводит Базарова по тому кругу, по которому он прошел: Марьино, Никольское, родительский дом. Но теперь мы не узна­ем прежнего Базарова: затухают его споры, догорает несчастная любовь. Второй круг жизненных странствий Базарова сопровож­дают последние разрывы: с семейством Кирсановых, с Фенечкой, с Аркадием и Катей, с Одинцовой и, наконец, роковой для База­рова разрыв с мужиком.

Вспомним сцену свидания Базарова с бывшим дядькой своим Тимофеевичем. 

Дорого обходится Базарову это подчеркнутое пренебрежение поэтической сущностью жизни народной, глубиной и серьезно­стью крестьянской жизни вообще. В подтрунивании над мужиком к концу романа появляется умышленное, наигранное равнодушие, снисходительную иронию сменяет шутовство: «Ну, излагай мне свои воззрения на жизнь, братец, ведь в вас, говорят, вся сила и будущность России, от вас начнется новая эпоха в истории...» Герой и не подозревает, что в глазах мужика он является сейчас не только барином, но и чем-то вроде «шута горохового».

Неотвратимый удар  судьбы   читается   в финальном   эпизоде романа: есть, бесспорно, что-то символическое в том, что смелый «анатом» и «физиолог» русской жизни губит себя при вскрытии трупа мужика.

Перед лицом смерти оказались слабыми опоры, поддерживавшие некогда базаровскую самоуверенность: медицина и естест­венные науки, обнаружив свое бессилие, отступили, оставив Ба­зарова наедине с самим собой. И тут пришли к герою на помощь силы, когда-то им отрицаемые, но хранимые на дне его души. Именно их герой мобилизует на борьбу со смертью, и они восста­навливают цельность и стойкость его духа в последнем испыта­нии. Умирающий Базаров прост и человечен: отпала надобность скрывать свой «романтизм», и вот душа героя освобождается от плотин, бурлит и пенится, как полноводная река. Почти по-пушкински прощается герой с возлюбленной и говорит языком поэта: «Дуньте на умирающую лампаду, и пусть она погаснет». Любовь к женщине, любовь сы­новняя к отцу и матери сливаются в сознании умирающего База­рова с любовью к родине, к таинственной России, оставшейся не до конца разгаданной загадкой для Базарова: «Тут есть лес».

Искупая смертью своей односторонность жизненной програм­мы, герой оставляет миру позитивное, творческое, исторически-ценное как в самих его отрицаниях, так и в том, что скрывалось за ними. Не потому ли в конце романа воскрешается тема народ­ной, крестьянской России, перекликающаяся с аналогичной темой в начале романа. Сходство их очевидно, но и различие тоже: среди российского запустения, среди расшатанных крестов и разоренных могил появляется одна, «которую не топчет животное: одни птицы садятся на ней и поют на заре». Герой усыновлен народной Россией, которая помнит о нем, подтверждая высокий смысл прожитой им жизни. Две великих любви освящают могилу Базарова — родительская и народная...

По выходе в свет роман Тургенева явился «яблоком раздора», он спровоцировал раскол в революционно-демократическом лаге­ре между «Современником» и «Русским словом». Это произошло потому, что Тургенев не списал своего героя с какого-либо гото­вого образца. Конечно, в работе над характером Базарова он заимствовал определенные черты у Чернышевского и Добролю­бова («антропологизм»), еще более у Писарева (апофеоз инди­видуализма, скептическое отношение к революционным возмож­ностям народа, вульгарный материализм). Забегая вперед, Тур­генев многое в русском нигилизме предугадал: писаревское «раз­рушение эстетики» и антипушкинские статьи, например, или зайцевское ниспровержение искусства. Он создал образ человека, в жизни не существовавшего, но в идеале возможного и живого, Базаров — это герой большого масштаба, судьбою своею опла­тивший все издержки нигилистических теорий. Тургенев показал, к каким последствиям может привести революционера праведная сила гнева, презрения и разрушения, если она примет нигилисти­ческие формы, если классовая борьба не будет опираться на фун­дамент живой, учитывающей реальную сложность жизни теории. Создание такого образа революционера-нигилиста можно считать творческим открытием большого художника, стоявшего на стра­же культуры.

Критическая буря, возникшая по поводу «Отцов и детей», дра­матически переживалась Тургеневым. С недоумением и огорче­нием он останавливался, опуская руки, перед хаосом противоре­чивых суждений, приветствий со стороны врагов и осуждений со стороны друзей. Тургенев писал свой роман с надеждой, что его предупреждения послужат делу сплочения и объединения обще­ственных сил России. На сей раз этот расчет не оправдался: ро­ман лишь обострил противоречия и даже способствовал разме­жеванию политический течений, оттачиванию враждующих друг с другом общественных программ.

Драматизм усугублялся разочарованием Тургенева в ходе ре­форм «сверху». В 1861 году писатель восторженно принял мани­фест: ему казалось, что осуществляется, наконец, его давняя меч­та, крепостное право уходит в прошлое, а вместе с ним устраня­ется и несправедливость общественных отношений. Но к 1863 го­ду Тургенев понял, что надежды его не оправдались. «Время, в которое мы живем,— замечал он,— сквернее того, в котором про­шла наша молодость. Тогда мы стояли перед наглухо заколочен­ной дверью, теперь дверь как будто несколько приотворена, но пройти в нее еще труднее».

Роман Тургенева «Накануне»: идейно-художественное своеобразие - для 1 БИД ФК

Роман  Тургенева  «Накануне»: идейно-художественное своеобразие

Из каких слоев общества появятся «новые люди»? Что будет отличать их от поколения Рудиных и Лаврецких? Какую про­грамму обновления России они примут и как приступят к осво­бождению народа от крепостного права? Эти вопросы волновали Тургенева давно. Еще в 1855 году, в момент работы над «Руди­ным», задача, которую он поставил в «Накануне», уже начинала возникать перед ним: «Фигура главной героини, Елены, тогда еще нового типа в русской жизни, довольно ясно обрисовывалась в моем воображении,— вспоминал Тургенев,— но недоставало ге­роя, такого лица, которому Елена, при ее еще смутном, хотя сильном стремлении к свободе, могла предаться» (XII, 306), Тогда же сосед Тургенева, отправляясь в Крым в качестве офи­цера дворянского ополчения, оставил писателю рукопись автобио­графической повести, одним из главных героев которой был моло­дой болгарский революционер, студент Московского университе­та. Теперь мы знаем, что прототипом тургеневского Инсарова явился Николай Димитров Катранов, родившийся в 1829 году в болгарском городе Свиштов в небогатой купеческой семье. В 1848 году в составе большой группы болгарских юношей он приехал в Россию и поступил на историко-филологический фа­культет Московского университета.

Начавшаяся в 1853 году русско-турецкая война всколыхнула революционные настроения балканских славян, боровшихся за избавление от многовекового турецкого ига. В начале 1853 года Николай Катранов с русской женой Ларисой уехал на родину. Но внезапная вспышка туберкулеза спутала все планы. При­шлось вернуться в Россию, а затем ехать на лечение в Венецию, где Катранов простудился и скоропостижно скончался 5 мая 1853 года. Это был талантливый человек: он писал стихи, зани­мался переводами, горячо пропагандировал среди русских друзей идею освобождения родины.  

Вплоть до 1859 года тетрадь с рукописью Каратеева — так звали тургеневского соседа — лежала без движения, хотя, позна­комившись с ней, писатель воскликнул: «Вот герой, которого я искал! Между тогдашними русскими такого еще не было». Поче­му же Тургенев обратился к этой тетради в 1859 году, когда и в России подобного типа герои уже появились? Почему в качестве образца для русских «сознательно-героических натур» Тургенев предлагает болгарина Дмитрия Инсарова? Что не устроило, на­конец, Тургенева в добролюбовской интерпретации романа «На­кануне», опубликованного в январском номере журнала «Русский вестник» в 1860 году?

Н. А. Добролюбов, посвятивший разбору этого романа специ­альную статью «Когда же придет настоящий день?», дал класси­ческое определение художественному дарованию Тургенева, уви­дев в нем писателя, чуткого к общественным проблемам. Очередной его роман «Накануне» еще раз блестяще оправдал эту репу­тацию. Добролюбов отметил четкую расстановку в нем главных действующих лиц. Центральная героиня Елена Стахова стоит перед выбором, на место ее избранника претендуют молодой уче­ный, историк Берсенев, будущий художник, человек искусства Шубин, успешно начинающий служебную деятельность чиновник Курнатовский и, наконец, человек гражданского подвига, болгар­ский революционер Инсаров. Социально-бытовой сюжет романа имеет символический подтекст: Елена Стахова олицетворяет мо­лодую Россию «накануне» предстоящих перемен, Кто всего нуж­нее ей сейчас: люди науки или искусства, государственные чинов­ники или героические натуры, люди гражданского подвига? Выбор Еленой Инсарова дает недвусмысленный ответ на этот вопрос.

Добролюбов заметил, что в Елене Стаховой «сказалась та смутная тоска по чем-то, та почти бессознательная, но неотрази­мая потребность новой жизни, новых людей, которая охватывает теперь все русское общество, и даже не одно только так называе­мое образованное» (VI, 120).

В описании детских лет Елены Тургенев обращает внимание на глубокую близость ее к народу. С тайным уважением и стра­хом слушает она рассказы нищей девочки Кати о жизни «на всей божьей воле» и воображает себя странницей, покинувшей отчий дом и скитающейся по дорогам. Из народного источника пришла к Елене русская мечта о правде, которую надо искать далеко-далеко, со странническим посохом в руках. Из того же источни­ка— готовность пожертвовать собой ради других, ради высокой цели спасения людей, попавших в беду, страдающих и несчаст­ных. Не случайно в разговорах с Инсаровым Елена вспоминает буфетчика Василия, «который вытащил из горевшей избы безно­гого старика и сам чуть не погиб».

Даже внешний облик Елены напоминает птицу, готовую взле­теть, и ходит героиня «быстро, почти стремительно, немного на­клонясь вперед». Смутная тоска и неудовлетворенность Елены тоже связаны с темой полета: «Отчего я с завистью гляжу на пролетающих птиц? Кажется, полетела бы с ними, полетела — куда, не знаю, только далеко, далеко отсюда» (VIII, 79). Устрем­ленность к полету проявляется и в безотчетных поступках герои­ни: «Долго глядела она на темное, низко нависшее небо; потом она встала, движением головы откинула от лица волосы и, сама не зная зачем, протянула к нему, к этому небу, свои обнаженные, похолодевшие руки...» (VIII, 35—36). Проходит тревога — «опу­скаются невзлетевшие крылья». И в роковую минуту, у постели больного Инсарова, Елена видит высоко над водой белую чайку: «Вот если она полетит сюда,— подумала Елена,— это будет хоро­ший знак...» Чайка закружилась на месте, сложила крылья — и, как подстреленная, с жалобным криком пала куда-то далеко за темный корабль» (VIII, 157).

Таким же окрыленным героем, достойным Елены, оказывается Дмитрий Инсаров. Что отличает   его   от русских   Берсеневых   и  Шубиных? Прежде всего — цельность характера, полное отсутст­вие противоречий между словом и делом. Он занят не собой, все помыслы его сосредоточены на одной цели — освобождении роди­ны, Болгарии. Тургенев верно уловил в характере Инсарова типи­ческие черты лучших людей эпохи болгарского Возрождения: широту и разносторонность умственных интересов, сфокусирован­ных в одну точку, подчиненных одному делу — освобождению на­рода от векового рабства. Силы Инсарова питает и укрепляет живая связь с родной землей, чего так не хватает русским геро­ям романа — Берсеневу, который пишет труд «О некоторых осо­бенностях древнегерманского права в деле судебных наказаний», талантливому Шубину, который лепит вакханок и мечтает об Италии. И Берсенев, и Шубин — тоже деятельные люди, но их деятельность слишком далека от насущных потребностей народ­ной жизни. Это люди без крепкого корня, отсутствие которого придает их характерам или внутреннюю вялость, как у Берсене­ва, или мотыльковое непостоянство, как у Шубина.

В то же время в характере Инсарова сказывается родовая ограниченность, типичная для Дон-Кихота. В поведении героя подчеркиваются упрямство и прямолинейность, некоторый педан­тизм. Художественную завершенность эта двойственная характе­ристика получает в ключевом эпизоде с двумя статуэтками ге­роя, которые вылепил Шубин. В первой Инсаров представлен героем, а во второй — бараном, поднявшимся на задние ноги и склоняющим рога для удара. Не обходит Тургенев в своем ро­мане и размышлений о трагичности судьбы людей донкихотского склада.

Рядом с сюжетом социальным, отчасти вырастая из него, от­части возвышаясь над ним, развертывается в романе сюжет фи­лософский. «Накануне» открывается спором между Шубиным и Берсеневым о счастье и долге. «...Каждый из нас желает для се­бя счастья... Но такое ли это слово «счастье», которое соединило, воспламенило бы нас обоих, заставило бы нас подать друг другу руки? Не эгоистическое ли, я хочу сказать, не разъединяющее ли это слово?» (VIII, 14). Соединяют людей слова: «родина», «нау­ка», «справедливость». И «любовь», но только если она — не «лю­бовь-наслаждение», а «любовь-жертва».

Инсарову и Елене кажется, что их любовь соединяет личное с общественным, что она одухотворяется высшей целью. Но вот оказывается, что жизнь вступает в некоторое противоречие с же­ланиями и надеждами героев. На протяжении всего романа Ин­саров и Елена не могут избавиться от ощущения непростительно­сти своего счастья, от чувства виновности перед кем-то, от страха расплаты за свою любовь. Почему?

Жизнь ставит перед влюбленной Еленой роковой вопрос: со­вместимо ли великое дело, которому она отдалась, с горем бед­ной, одинокой матери, которое попутно этим делом вызывается? Елена смущается и не находит на этот вопрос возражения. Ведь любовь Елены к Инсарову приносит страдание не только матери: она оборачивается невольной нетерпимостью и по отношению к отцу, к русским друзьям — Берсеневу и Шубину, она ведет Елену к разрыву с Россией. «Ведь все-таки это мой дом,—думала она,— моя семья, моя родина...»

Елена безотчетно ощущает, что и в ее чувствах к Инсарову счастье близости с любимым человеком временами преобладает над любовью к тому делу, которому весь, без остатка, хочет от­даться герой. Отсюда — чувство вины перед Инсаровым: «Кто знает, может быть, я его убила».

В свою очередь, Инсаров задает Елене аналогичный вопрос: «Скажи мне, не приходило ли тебе в голову, что эта болезнь по­слана нам в наказание?» (VIII, 128). Любовь и общее дело ока­зываются не вполне совместимыми. В бреду, в период первой болезни, а потом в предсмертные мгновения коснеющим языком Инсаров произносит два роковых для него слова: «резеда» и «Рендич». Резеда — это тонкий запах духов, оставленный Еленой в комнате больного Инсарова; Рендич — соотечественник героя, один из организаторов готовящегося восстания балканских сла­вян против турецких поработителей. Бред выдает глубокое внут­реннее раздвоение цельного Инсарова, источником этого раздво­ения является любовь.

В отличие от Чернышевского и Добролюбова с их оптимисти­ческой теорией «разумного эгоизма», утверждавшей единство личного и общего, счастья и долга, любви и революции в приро­де человека, Тургенев обращает внимание на скрытый драматизм человеческих чувств, на вечную борьбу центростремительных (эгоистических) и центробежных (альтруистических) начал в ду­ше каждого человека. Человек, по Тургеневу, драматичен не толь­ко в своем внутреннем существе, но и в отношениях с окружаю­щей его природой. Природа не считается с неповторимой цен­ностью человеческой личности: с равнодушным спокойствием она поглощает и простого смертного, и героя; все равны перед ее не­различающим взором. Этот мотив универсального трагизма жиз­ни вторгается в роман неожиданной смертью Инсарова, исчезно­вением Елены на этой земле —«навсегда, безвозвратно». «Смерть, как рыбак,—с горечью говорит Тургенев,—который поймал ры­бу в свою сеть и оставляет ее на время в воде: рыба еще плава­ет, но сеть на ней, и рыбак выхватит ее —когда захочет» (VIII, 166). С точки зрения «равнодушной природы» каждый из нас «виноват уже тем, что живет».

Однако мысль о трагизме человеческого существования не умаляет, а, напротив, укрупняет в романе Тургенева красоту и величие дерзновенных, освободительных порывов человеческого духа, оттеняет поэзию любви Елены к Инсарову, придает широ­кий общечеловеческий смысл социальному содержанию романа. Неудовлетворенность Елены современным состоянием жизни в России, ее тоска по иному, более совершенному социальному по­рядку в философском плане романа приобретает «продолжаю­щийся» смысл, актуальный во все эпохи и все времена. «Накануне» — это роман о порыве России к новым общественным отно­шениям, пронизанный нетерпеливым ожиданием «сознательно-героических натур», которые двинут вперед дело освобождения крестьян.

И в то же время это роман о бесконечных исканиях чело­вечества, о постоянном стремлении его к социальному совер­шенству, о вечном вызове, который бросает человеческая лич­ность «равнодушной природе»:

«О, как тиха и ласкова была ночь, какою голубиною кротостию дышал лазурный воздух, как всякое страдание, всякое горе должно было замолкнуть и заснуть под этим ясным небом, под этими святыми, невинными лучами! «О боже! — думала Елена,— зачем смерть, зачем разлука, болезнь и слезы? или зачем эта красота, это сладостное чувство надежды, зачем успокоительное сознание прочного убежища, неизменной защиты, бессмертного покровительства? Что же значит это улыбающееся, благословля­ющее небо, эта счастливая, отдыхающая земля? Ужели это все только в нас, а вне нас вечный холод и безмолвие? Ужели мы одни... одни... а там, повсюду, во всех этих недосягаемых безднах и глубинах, — все, все нам чуждо? К чему же тогда эта жажда и радость молитвы?.. Неужели же нельзя умолить, отвратить, спасти... О боже! неужели нельзя верить чуду?»  (VIII,  156).

Современников Тургенева из лагеря революционной демокра­тии, для которых главнее был социальный смысл романа, не мог не смущать его финал: неопределенный ответ Увара Ивановича на вопрос Шубина, будут ли у нас,. в России, люди, подобные Инсарову. Какие могли быть загадки на этот счет в конце 1859 года, когда дело реформы стремительно подвигалось вперед, когда «новые люди» заняли ключевые посты в журнале «Совре­менник»? Чтобы правильно ответить на этот вопрос, нужно выяс­нить, какую программу действий предлагал Тургенев «русским Инсаровым».

Автор «Записок охотника» вынашивал мысль о братском сою­зе всех антикрепостнических сил и надеялся на гармонический исход социальных конфликтов. Инсаров говорит: «Заметьте: по­следний мужик, последний нищий в Болгарии и я — мы желаем одного и того же. У всех у нас одна цель. Поймите, какую это дает уверенность и крепость!» (VIII, 68). Тургеневу хотелось, чтобы все прогрессивно настроенные люди России, без различия социальных положений и оттенков в политических убеждениях, протянули друг другу руки.

В жизни случилось другое. Добролюбов в статье «Когда же придет настоящий день?» решительно противопоставил задачи «русских Инсаровых» той программе общенационального едине­ния, которую провозгласил в романе Тургенева болгарский рево­люционер. «Русским Инсаровым» предстояла борьба с «внутрен­ними турками», в число которых у Добролюбова попадали не только консерваторы, противники реформ, но и либеральные пар­тии русского общества. Статья била в святая святых убеждений и верований Тургенева. Поэтому он буквально умолял Некрасова не печатать ее, а когда она была опубликована – покинул журнал «Современник» навсегда.

В романе «Накануне» (1860) смутные светлые предчувствия и надежды, которые пронизывали меланхоличное повествование «Дворянского гнезда», превращаются в определенные решения. Основной для Тургенева вопрос о соотношении мысли и деятельности, человека дела и теоретика в этом романе решается в пользу практически осуществляющего идею героя.

Само название романа «Накануне» — название «временное», в отличие от «локального» названия «Дворянское гнездо», — отра­жает то обстоятельство, что замкнутости, неподвижности пат­риархальной русской жизни приходит конец. Русский дворянский дом с вековым укладом его быта, с приживалками, соседями, кар­точными проигрышами оказывается на распутье мировых дорог. Русская девушка находит применение своим силам и самоотвер­женным стремлениям, участвуя в борьбе за независимость бол­гарского народа. Сразу после выхода в свет романа читатели и критики обратили внимание на то, что личностью, которую рус­ское молодое поколение готово признать за образец, здесь пред­ставлен болгарин.

Название романа «Накануне» не только отражает прямое, сюжетное его содержание (Инсаров гибнет накануне войны за независимость его родины, в которой он страстно хочет принять участие), но и содержит оценку состояния русского общества накануне реформы и мысль о значении народно-освободительной борьбы в одной стране (Болгарии) как кануна общеевропейских политических перемен (в романе косвенно затрагивается и во­прос о значении сопротивления итальянского народа австрийскому владычеству).

Добролюбов считал образ Елены средоточием романа — вопло­щением молодой России. В этой героине, по мнению критика, воплощена «неотразимая потребность новой жизни, новых людей, которая охватывает теперь все русское общество, и даже не одно только так называемое «образованное» <.. .> «Желание деятель­ного добра» есть в нас, и силы есть; но боязнь, неуверенность в своих силах и, наконец, незнание: что делать? — постоянно нас останавливают <...> и мы всё ищем, жаждем, ждем... ждем, чтобы нам хоть кто-нибудь объяснил, что делать».

Таким образом, Елена, представлявшая, по его мнению, моло­дое поколение страны, ее свежие силы, характеризуется стихий­ностью протеста, она ищет «учителя» — черта, присущая деятель­ным героиням Тургенева.

Идея романа и структурное ее выражение, столь сложные и многозначные в «Дворянском гнезде», в «Накануне» предельно ясны, однозначны. Героиня, ищущая учителя-наставника, до­стойного любви, в «Накануне» выбирает из четырех претендентов на ее руку, из четырех идеальных вариантов, ибо каждый из героев — высшее выражение своего этико-идейного типа. Шубин и Берсенев представляют художественно-мыслительный тип (тип людей отвлеченно-теоретического или образно-художественного творчества), Инсаров и Курнатовский относятся к «деятельному» типу, т. е. к людям, призвание которых состоит в  практическом «жизнетворчестве».                                                  

Говоря о значении в романе выбора своего пути и своего «героя», который делает Елена, Добролюбов рассматривает этот поиск-выбор как некий процесс, эволюцию, аналогичную разви­тию русского общества за последнее десятилетие. Шубин, а затем и Берсенев соответствуют по своим принципам и характерам бо­лее архаичным, отдаленным стадиям этого процесса. Вместе с тем оба они не настолько архаичны, чтобы быть «несовместимыми» с Курнатовским (деятелем эпохи реформ) и Инсаровым (особое значение которому придает складывающаяся революционная си­туация), Берсенев и Шубин — люди 50-х гг. Ни один из них не является чистым представителем гамлетовского типа. Таким образом, Тургенев в «Накануне» как бы распростился со своим излюбленным типом. И Берсенев, и Шубин генетически связаны с «лишними людьми», но в них нет многих главных черт героев этого рода. Оба они прежде всего не погружены в чистую мысль, анализ действительности не является их основным занятием. От рефлексии, самоанализа и бесконечного ухода в теорию их «спасает» профессионализация, призвание, живой интерес к опре­деленной сфере деятельности и постоянный труд.

«Одарив» своего героя-художника Шубина фамилией вели­кого русского скульптора, Тургенев придал его портрету привле­кательные черты, напоминающие внешность Карла Брюллова, — он сильный, ловкий блондин.

Из первого же разговора героев — друзей и антиподов (наруж­ность Берсенева рисуется как прямая противоположность внеш­ности Шубина: он худой, черный, неловкий), разговора, который является как бы прологом романа, выясняется, что один из них «умница, философ, третий кандидат московского университета», начинающий ученый, другой — художник, «артист», скульптор. Но характерные черты «артиста» — черты человека 50-х гг. и идеала людей 50-х гг. — сильно рознятся от романтического пред­ставления о художнике. Тургенев нарочито дает это понять: в самом начале романа Берсенев указывает Шубину, каковы должны быть его — «артиста» — вкусы и склонности, и Шубин, шутливо «отбиваясь» от этой обязательной и неприемлемой для него позиции художника-романтика, защищает свою любовь к чувственной жизни и ее реальной красоте.

В самом подходе Шубина к своей профессии проявляется его связь с эпохой. Сознавая ограниченность возможностей скульп­туры как художественного рода, он стремится передать в скульп­турном портрете не только и не столько внешние формы, сколько духовную суть, психологию оригинала, не «линии лица», а взгляд глаз. Вместе с тем ему присуща особенная, заостренная способ­ность оценивать людей и умение возводить их в типы. Меткость характеристик, которые он дает другим героям романа, превра­щает его выражения в крылатые слова; Эти характеристики в большинстве случаев и являются ключом к типам, изображен­ным в романе.

Если в уста Шубина автор романа вложил все социально-исторические приговоры, вплоть до приговора о правомерности «выбора Елены», Берсеневу он передал ряд этических деклара­ций. Берсенев — носитель высокого этического принципа самоот­вержения и служения идее («идее науки»), как Шубин — вопло­щение идеального «высокого» эгоизма, эгоизма здоровой и цель­ной натуры.

Берсеневу придана нравственная черта, которой Тургенев отводил особенно высокое место на шкале душевных достоинств: доброта. Приписывая эту черту Дон-Кихоту, Тургенев на ней основывался в своем утверждении исключительного этического значения образа Дон-Кихота для человечества. «Все пройдет, все исчезнет, высочайший сан, власть, всеобъемлющий гений, всё рас­сыплется прахом <...> Но добрые дела не разлетятся дымом: они долговечнее самой сияющей красоты» (VIII, 191). У Берсенева эта доброта происходит от глубоко, органически усвоенной им гуманистической культуры и присущей ему «справедливости», объективности историка, способного встать выше личных, эгои­стических интересов и пристрастий и оценить значение явлений действительности безотносительно к своей личности.

Отсюда и проистекает истолкованная Добролюбовым как при­знак нравственной слабости «скромность», понимание им второ­степенного значения своих интересов в духовной жизни совре­менного общества и своего «второго номера» в строго определен­ной иерархии типов современных деятелей.

Тип ученого как идеал оказывается исторически дезавуиро­ванным. Это «низведение» закреплено и сюжетной ситуацией (отношение Елены к Берсеневу), и прямыми оценками, данными герою в тексте романа, и самооценкой, вложенной в его уста. Такое отношение к профессиональной деятельности ученого могло родиться лишь в момент, когда жажда непосредственного жизне­строительства, исторического общественного творчества охватила лучших людей молодого поколения. Этот практицизм, это деятель­ное отношение к жизни не у всех молодых людей 60-х гг. носили характер революционного или даже просто бескорыстного служе­ния. В «Накануне» Берсенев выступает как антипод не столько Инсарова (мы уже отмечали, что он более чем кто-либо другой способен оценить значение личности Инсарова), сколько обер-­секретаря Сената — карьериста Курнатовского.

В характеристике Курнатовского, «приписанной» автором Елене,   раскрывается  мысль  о  принадлежности  Курнатовского,  как и Инсарова, к «действенному типу» и о взаимовраждебных позициях, занимаемых ими внутри этого — очень широкого — психологического типа. Вместе с тем в этой характеристике ска­зывается и то, как исторические задачи, необходимость решения которых ясна всему обществу (по словам Ленина, во время рево­люционной ситуации обнаруживается невозможность «для гос­подствующих классов сохранить в неизменном виде свое гос­подство» и вместе с тем наблюдается «значительное повышение <...> активности масс», не желающих жить по-старому), застав­ляют людей самой разной политической ориентации надевать маску прогрессивного человека и культивировать в себе черты, которые приписываются обществом таким людям.

«Вера» Курнатовского — это вера в государство в приложении к реальной русской жизни эпохи, вера в сословно-бюрократиче­ское, монархическое государство. Понимая, что реформы неиз­бежны, деятели типа Курнатовского связывали все возможные в жизни страны изменения с функционированием сильного госу­дарства, а себя считали носителями идеи государства и исполни­телями его исторической миссии, отсюда — самоуверенность, вера в себя, по словам Елены.

В центре романа — болгарский патриот-демократ и револю­ционер по духу — Инсаров. Он стремится опрокинуть деспотиче­ское правление в родной стране, рабство, утвержденное веками, и систему попрания национального чувства, охраняемую крова­вым, террористическим режимом. Душевный подъем, который он испытывает и сообщает Елене, связан с верой в дело, которому он служит, с чувством своего единства со всем страдающим наро­дом Болгарии. Любовь в романе «Накануне» именно такова, ка­кой ее рисует Тургенев в выше цитированных словах о любви как революции («Вешние воды»). Воодушевленные герои ра­достно летят на свет борьбы, готовые к жертве, гибели и победе.

В «Накануне» впервые любовь предстала как единство в убе­ждениях и участие в общем деле. Здесь была опоэтизирована ситуация, характерная для большого периода последующей жизни русского общества и имевшая огромное значение как выражение нового этического идеала. Прежде чем соединить свою жизнь с ее жизнью, Инсаров подвергает Елену своеобраз­ному «экзамену», предвосхищающему символический «допрос», которому подвергает таинственный голос судьбы смелую де­вушку-революционерку в стихотворении в прозе Тургенева «По­рог». При этом герой «Накануне» вводит любимую девушку в свои планы, свои интересы и заключает с ней своеобразный договор, предполагающий с ее стороны сознательную оценку их возможной будущности, — черта отношений, характерная для демократов-шестидесятников.

 Любовь Елены и ее благородная решимость разрушают аске­тическую замкнутость Инсарова, делают его счастливым. Добро­любов особенно ценил страницы романа, где изображалась светлая и счастливая любовь молодых людей. В уста Шубина Тур­генев вложил лирическую апологию идеала героической моло­дости: «Да, молодое, славное, смелое дело. Смерть, жизнь, борьба, падение, торжество, любовь, свобода, родина... Хорошо, хорошо. Дай бог всякому! Это не то, что сидеть по горло в болоте да стараться показывать вид, что тебе всё равно, когда тебе действи­тельно в сущности всё равно. А там — натянуты струны, звени на весь мир или порвись!» (VIII, 141).

СУРЕН ЦОРМУДЯН «ВТОРОГО ШАНСА НЕ БУДЕТ»

СУРЕН ЦОРМУДЯН «ВТОРОГО ШАНСА НЕ БУДЕТ»

КНИГА 1. КОГДА ЗАВИДУЮТ МЁРТВЫМ».

КНИГА 2. АД УЖЕ ЗДЕСЬ»

После Третьей мировой войны остатки людей гибнут от болезней и радиации, клыков животных-мутантов и рук сородичей-людей. По проклятой всеми богами планете движется луноход. Из-под Калуги, через разрушенную Москву, и дальше — за Уральский хребет, через Сибирь на Аляску. Туда, где до сих пор действует последняя игрушка погибшей цивилизации — центр климатического оружия. Если его не уничтожить — у человечества второго шанса не будет.

Апокалипсис в романе Сурена Цормудяна не оригинален. Третья мировая война, обмен ядерными ударами между Россией и США, общеизвестные результаты: изменение климата и вымирание человечества. Вроде о чём тут ещё писать? Но скажите, а вот вы можете вспомнить, когда за последнее время постапокалиптический роман не просто развлекал, был не только остросюжетным боевиком на фоне гибели мира, а всерьёз заставлял задуматься о том, что же мы творим прямо сейчас?

«Второго шанса не будет» — не приключенческий роман, хотя в нём есть длинное-длинное путешествие, во время которого герои посетят множество непривычных и странных мест. Не боевик, хотя перестрелок, сражений и прочих «жанровых» элементов полно. Не ужастик, хотя местами пробирает до глубины души. «Второго шанса не будет» — роман-предупреждение, текст, главная задача которого не столько развлечь читателя, сколько заставить его прочувствовать последствия того, что делает человечество. Именно прочувствовать, мысль придёт позднее. Этой цели служит и примитивный квестовый сюжет типа «ради спасения мира из точки А идёт команда в точку Б». И ради этой цели в текст, в уста героев вложены рассуждения автора на самые разные темы — от ценности человеческой жизни до фашизма, от социальной справедливости до экологии.

Несмотря на то, что к цели отправлялась целая команда, главный герой один. Николай, молодой человек, выросший уже после ядерной войны, выбран на эту роль не случайно. Он не помнит, что было прежде, а потому воспринимает окружающее не так, как представители старшего поколения. Поначалу он полон иллюзий, полон веры в людей, веры в лучшее, но за время путешествия его взгляд на мир изменится. Цормудяну отлично удалась демонстрация перемен психологии Николая. Причём нельзя сказать, в лучшую или худшую сторону, — в книге вообще нет подобных оценок. Автор не оправдывает жестокость, не стремится выдать чёрное за белое или наоборот. Вместо этого он сталкивает Николая лицом к лицу с разными людьми, нормальными и не очень. Но чаще всего герой схлёстывается с Людоедом, вторым ключевым персонажем. Людоед не просто пережил ядерную войну, он в ней участвовал. Бывший военный, он чётко осознаёт каждый свой поступок, каждый свой шаг, в то время как Николай не понимает ни себя, не других. Там, где Николай колеблется, Людоед без зазрения совести убивает. Но Цормудян на этих двоих не остановился и для большего контраста вводит ещё одного военного — бывшего пилота Варяга. Суровый, но старающийся жить по законам чести российского офицера Варяг и брутальный Людоед представляют собой две стороны одной медали. Оба исподволь учат Николая, учат своим примером, своими поступками. И финальный выбор, который делает герой, — это результат долгого пути рядом с ними обоими.

Каждая остановка команды — отдельный эпизод с собственным моральным уроком. Надеждинск и его выживание в условиях ядерной зимы. Москва, с её морлоками в метро, пси-волками, разрушающими человеческую психику, и бессмысленными войнами между группировками. Мирный посёлок людоедов. Военная лаборатория, где ради создания нового оружия проводили эксперименты над живыми существами. Сибирь с витком столкновения неофашизма с неосталинизмом, только под другими именами. Извечные и совершенно бессмысленные страхи русских и американцев на Аляске, которые Цормудян донельзя гипертрофирует. И многое, многое другое.

Общими же темами через весь роман проходят ответственность человечества перед всей планетой и взаимопонимание между разными культурами. Мистическая линия видений Николая, когда сама Земля персонифицируется, а уничтожение климатической установки выходит на уровень мирового противостояния чуть ли не вселенских Добра и Зла, заставляет воспринимать роман чуть ли не как притчу. И здесь уже не важно, галлюцинации у Николая или у него включились скрытые способности. Автор ставит вопрос ребром: а достойно ли человечество вообще жить на Земле? Может быть, война и последующее вырождение — это именно то, что люди заслужили, разрушая природу, тратя время на свары и накопление арсеналов?

Описанная Суреном Цормудяном картина страшна. Страшна своей честностью. Страшна тем, что всё, показанное в романе, легко может произойти уже сегодня или завтра. Пофигизм, равнодушие, зацикленность на себе — всё это вокруг нас, здесь и сейчас. Продажность чиновников и военных, конфликты на почве религий и национальностей мы видим в газетах каждый день. А Цормудян «всего лишь» экстраполирует текущую ситуацию в достаточно ближайшее будущее. А самое страшное — никто не осознаёт, что второго шанса на самом деле не будет.

Что  привлекло в этих произведениях? Во-первых конечно-же реалистичность. Со вкусом и смакованием, детально переданная суровая реальность ядерной зимы, окутавшей планету. Подробное описание быта и жизни людей, пытающихся выжить в этом суровом мире, их проблемы, дилеммы, выбор, не простой и жестокий выбор меньшего из зол. Книги с сильным философским уклоном. Автор постоянно препарирует моральные ценности людей, как прошлые, так и нынешние, возникшие в новых реалиях. Очень часто те или иные герои пытаются понять, что-же привело мир к той катастрофе, что погубила мир два десятилетия назад. Все это происходит на фоне главных событий книг, будь то миссия по спасению похищенной тварелюбами беременной жены, или экспедиция на Аляску, к установке способной порвать планету на части.

Не малую роль сыграла и проработка пост-ядерного мира, с его ядреными морозами и очагами пост-цивилизованной жизни, разбросанных по городам и весям. Тут нет библиотекарей, черных людей или других несуразных мутантов как у Глуховского. Зато есть мародеры, каннибалы, сталкеры, фашисты, различные сектанты и опустившиеся до совершенно дикого уровня люди, в роде морлоков из зловещей подземки Москвы, пожирающие людей живьем. В мире ВШНБ, есть снежные волки-люпусы, крысы и снежные черви, и другие разумно и логически объясненные мутанты, и эта немаловажная деталь, которая мне понравилась в книгах Цормудяна. Но самый главный мутант в книгах это человек, освобожденный от всех сдерживающих факторов, вроде законов и конституций, моральных устоев и принципов.

Главные герои всех книг прописаны подробно и ярко, автору удалось сделать их живыми, с нелегкими судьбами и участями. Гибель героев не проходит незаметно, вызывая чувство утраты и сожаления, будь то глава общины людоедов, на руках которого умирает его сын, бывший десантник не сумевший принять путь отца, или пожилой космонавт, убитый собственной дочерью. Даже второстепенные герои запоминаются, возникая в голове в виде живых и хорошо ощущаемых образов. Цормудян не скупится на детальное описание внешности, характеров, принципов героев, создавая действительно живые образы.

Сюжеты всех книг очень интересны и изобилуют массой интересных и ярких деталей, порой делая отсылки к произведениям других авторов или фантастических миров, посвященных пост-апокалипсису. По крайней мере, встречаются  отсылки как к "Метро 2033", так и к "Сталкеру".

Сурен Цормудян, сумел добиться того что не могут порой добиться другие авторы, он сумел создать удивительно живой и интересный мир, который не смотря на время действия и события, выглядит очень реалистично и правдоподобно. Этот мир жесток, циничен, холоден и мрачен, он давит на психику своей непрекращающейся серостью, унылостью и мерзлотой. Он заставляет поверить в еще не умершее благородство человека и тут-же бросает лицом в холодный снег, показывая истинное лицо существа, которое мы видим каждый день, в отражение зеркала. Это невероятно удачный эксперимент по прогнозу вероятного будущего, которое ждет человека, если когда-нибудь он осмелиться нажать на пресловутую красную кнопку...

Цормудян вырисовал очень качественную картину того, КАК это может произойти. Роман действительно хорош...

Главные герои — интересный выбор. Николай Васнецов. Одной фразой его описал один из героев книги «Слушай, ходаячая неприятность, не смотри ни на кого. Не делай ничего! Не говори ничего! Вообще рот не открывай!». Да-а-а, характеристика парню выдана удачная. И это подкупает. Уже надоели эти нордические герои, которые косят 100500 противников в минуту топором. Вообще, Николай — маниакальный идеалист. Каждая новая группировка бьет молотом по мрамору его восприятия. А трещины-то проявляются...К тому же... Мне кажется, что есть что-то общее у меня и Николая. По крайней мере по части «благих» намерений и их итога.

Далее   Слава... Это вообще тяжелый случай. Человек явно застрял где-то в детстве. Однако же он придаёт особый привкус повествованию. Ещё один человек — это Варяг. Эдакий русский мужик, который за правду порвет всех и вся. Но и друзей не даст в обиду. Не менее важный персонаж — это Илья Крест. Вот уж точно — загадка... Многое из его поведения вызывает вопросы, а кое-что как раз-таки и можно понять. Вот в его действиях и сквозят многие подвохи.

Плюсы:

+ интересные герои. Они впадают в истерики, совершают порой неадекватные поступки, но чёрт возьми, что-то в них цепляет!

+ интересный мир. Читал Тармашева, читал Глуховского... А вот Цормудян придумал кое-что своё. На фоне творчества Дмитрия Сурен мне нравится больше. Плюс ко всему место действия происходит вне Москвы, что радует. Ну, правда — почти везде есть столица. А тут иначе

+ юмор. 

+ песни. Их было не много, но они очень сильные. А такое о стихах и песнях я говорю редко

+ огромнейшие абзацы. Давненько я такого не встречал.... Что ж, ответ Цормудяна краткости и лаконичности

+ Сурен хорошо постарался с ротацией героев. Немного надоел Николай? Получайте — сталкеры ведут беседу об устройстве новой Москвы. И они набили оскомину? Пожалуйста — мы уже попадаем в метро. Приём не новый, но полезный

+ отдельный пунктом я бы вынес главы. Точнее их число и названия, которые облегчают процесс чтения

+ стиль и лоск. Заметно на каждой странице.

Автор великолепно изобразил последствия ядерной войны, жестко, сурово и логически правильно. Тут нет  пустующего метро (поезда видимо растащили как раз перед ядерными взрывами, чтобы освободить помещение), как у Глуховского, нет  тут и свирепых монстров-динозавров, которые за десяток лет оказались выращенными радиацией. Зато здесь есть человек... и его творения. Именно об этом на протяжении всей книги напоминает Цормудян. КЕВОЛЕЧ!

Тот, кто создал и уничтожил цивилизацию, тот кто страшнее мутировавших волков и клонированных червей, тот кто способен выжить после ядерной зачистки и даже после этого продолжать свои идеи нацизма, коммунизма, религиозной резни или просто чрезмерного насилия. Все это автор очень эргономично вписывает в текст в виде флешбеков, снов, диалогов или найденных записок. Получается очень аккуратный и в тоже время содержательный сюжет.

Также, особое внимание следует уделить персонажам. Они живые, со своими пороками и слабостями. Их много и они все важны. Хотя сюжет вертится вокруг кучки добровольцев из Надеждинска и Людоеда. Людоед выступает тут наверно самым важным персонажем и главной интригой книги, человек-повествование, который с каждой строчкой открывается с новой стороны. Именно его (ну и иногда Варяга) выражения представляют юмор в книге. Жесткий, иной раз черный, но очень цепляющий юмор.

Таким образом, у Цормудяна получился очень жесткий и по-настоящему стоящий роман-предупреждение, в котором взвешиваются многие основополагающие ценности и анализируется множество человеческих судеб.

И через всю книгу проходит одна мысль — человечество в ответе за свою планету, и спасения для неё не дождаться ни от кого, кроме как от самих себя. Многие скажут, банально, навязло в зубах... Но ведь так и есть, как бы скучно и трудно ни было это слышать и видеть. В описанной автором земной катастрофе неповинны никакие фантастические чудовища, они здесь следствие, а не причина, при всей своей злобе и враждебности к людям. Все настоящие причины видны и сейчас, и решать их нужно сейчас. Ведь второго шанса не будет.

интервью с автором:

ВТОРОГО ШАНСА НЕ БУДЕТ. В гостях писатель Сурен Цормудян. Лекс. LIVE 06.10.2017

https://www.youtube.com/watch?v=2guzX6q0YfY

РОМАН В.С. ГРОССМАНА «ЖИЗНЬ И СУДЬБА»

РОМАН В.С. ГРОССМАНА «ЖИЗНЬ И СУДЬБА»

«Жизнь и судьба» — роман-эпопея Василия Гроссмана о событиях Великой Отечественной войны, написанный в 1950—1959 годах. Завершает дилогию, начатую романом «За правое дело» (1952, издан в 1954). В отличие от первой части, соответствующей канонам соцреализма, вторая часть написана после смерти Сталина и содержит резкую критику сталинизма.

История публикации

Обсуждение романа на редколлегии журнала «Новый мир» состоялось 19 декабря 1960 года. Его признали «антисоветским». Рукопись и машинописные экземпляры были изъяты у писателя 14 февраля следующего года.

В начале 1961 года все экземпляры рукописи были конфискованы Комитетом государственной безопасности в результате обыска, произведённого у писателя. Согласно ряду источников, произошло это после того, как главный редактор журнала «Знамя» Вадим Кожевников, которому Гроссман принёс для ознакомления рукопись романа, передал её в ЦК КПСС (по другим данным — в КГБ). При этом, дочь Вадима Кожевникова, Надежда Кожевникова, отрицает передачу её отцом информации о романе в «карательные органы», и считает, что «…рукопись такого объёма, да ещё со столь опасными прозрениями, параллелями Гитлер-Сталин, фашизм-коммунизм — должна была быть направлена в ЦК, в идеологический сектор» в любом случае. А. И. Солженицын, знавший историю журнала «Новый мир» из первых рук, писал в книге «Бодался телёнок с дубом», — «Я помню, как роман Гроссмана забрали именно из новомировского сейфа».

Через 9 дней Гроссман обратился с письмом к Н. С. Хрущёву, в котором просил разъяснить судьбу книги. В ответ Михаил Суслов пригласил автора на беседу в ЦК. Гроссману было заявлено, что книга печататься не будет.

Сохранившаяся у поэта Семёна Липкина копия романа в середине 1970-х годов, уже после смерти писателя, с помощью А. Д. Сахарова, Б. Окуджавы и В. Н. Войновича была вывезена на Запад и впервые опубликована в Швейцарии в 1980 году.

В СССР роман был опубликован только  в 1988 году. Наиболее полная редакция увидела свет в 1990 году.

Сюжет и герои

Действие романа охватывает период Сталинградской битвы, с сентября 1942 по февраль 1943 года. Сталинградская битва находится в центре сюжета романа, в котором множество героев, чьи судьбы лишь частично связаны между собой. Связующим стержнем романа является семья Шапошниковых, судьбы их родственников и знакомых.

Александра Владимировна Шапошникова до революции окончила по естественному отделению Высшие женские курсы. После смерти мужа она одно время была учительницей, затем работала химиком в бактериологическом институте, а затем заведовала лабораторией по охране труда.

У Александры Владимировны три дочери (Людмила, Маруся и Женя) и сын Дмитрий (Митя).

Сын Людмилы от первого мужа — Толя — погиб на фронте в 1942 году. Первый муж бросил её с грудным ребёнком, запретив дать Толе фамилию Абарчук. Сам Абарчук был арестован во время террора 1937-38 годов и позже убит в лагере одним из уголовников. Второй муж Людмилы — Виктор Штрум, еврей — физик-теоретик, доктор наук и член-корреспондент АН СССР, совершил крупное открытие, но подвергается в институте антисемитским гонениям. Дочь Людмилы и Виктора — Надя — живёт с родителями. Мать Виктора погибает в Бердичеве при массовом расстреле евреев (так же, как погибла мать самого Василия Гроссмана в его родном Бердичеве).

Маруся погибает во время боев за Сталинград и там остаются её муж и дочь Вера. Вера работает в госпитале, знакомится с раненым лётчиком Викторовым. После выписки Викторова отправляют на фронт, молодые люди даже не успевают попрощаться. Вскоре Викторов героически погибает в воздушном бою.

Женя уходит от своего первого мужа Николая Крымова из-за его непробиваемой партийности в период раскулачивания. Женя влюбляется в офицера-танкиста Новикова. Впоследствии, когда Крымова арестовывают, она носит ему передачи на Лубянку.

Дмитрий Шапошников и его жена Ида арестованы во время террора 1937-38 годов. Их сын Серёжа почти всю свою жизнь живёт с бабушкой, потом воюет в Сталинграде.

Другой связующей сюжетной линией романа являются судьбы старого большевика Мостовского, военного врача Левинтон и водителя Семёнова, которые вместе попали в немецкий плен в начале Сталинградской битвы.

Семёнова отправляют в сборный лагерь военнопленных, а затем, умирающего от голода, везут в эшелоне на запад, но на одной из станций на Украине его пожалел и освободил немецкий комендант. Семёнов с трудом добрался до ближайшей деревни, где его спасла украинская крестьянка.

Мостовского отправляют в концентрационный лагерь, где высокопоставленный чин РСХА Лисс заводит с ним разговор о том, что у Мостовского нет оснований ненавидеть нацизм, поскольку Гитлер лишь учился у Сталина и «кто на нас смотрит с ужасом, тот и на вас смотрит с ужасом». Мостовской не может это принять, его страшат такие мысли, но он, также как Крымов, не может не думать о том, насколько реальность сталинского государства, становящегося все более и более националистическим, отличается от революционных идеалов, которым Мостовской и Крымов были верны с молодости. В конце романа Крымов, находящийся под следствием по доносу о знакомстве с Троцким, прекращает попытки примириться с перерождением советской системы и открыто обвиняет посадивших его в предательстве идей большевизма.

Левинтон как еврейку отправляют вместе с другими евреями в лагерь смерти, где она погибает в газовой камере.

Методично и безжалостно осуществляемый нацистами и их пособниками геноцид евреев, холокост, является одной из главных тем романа. В романе также неоднократно упоминаются сталинский террор 1937-38 годов, раскулачивание, массовый голод на Украине в 1933 г. Гроссман сопоставляет эти события и рассуждает об ответственности простого человека, вовлеченного тоталитарным государством в такие кампании. Гроссман утверждает, что у человека всегда есть выбор, даже если это выбор между соучастием в уничтожении других людей и собственной смертью. Именно такой выбор делает заключённый в концлагерь толстовец Иконников, отказавшийся работать на постройке газовой камеры.

Другой основной темой романа является противостояние природной доброты человека и внушаемой ему государством ненависти к врагам. Гроссман описывает, как советский разведчик Климов и немецкий солдат, обнаружив, что они укрылись от артобстрела в одной снарядной воронке, не стали убивать друг друга, как немецкий комендант, пожалев, освободил Семёнова, как немцы, которые во время своего победного наступления относились к русским как к «унтерменшам», попав в окружение в развалинах разрушенного ими Сталинграда, голодая и замерзая, начинают видеть в таких же голодающих и замерзающих жителях города людей, подобных себе, как жительница освобождённого Сталинграда, наблюдающая за тем, как немецкие пленные достают тела из подвала бывшего здания гестапо и готовая растерзать пленных, неожиданно для себя самой суёт немецкому офицеру кусок хлеба.

В центре романа — Сталинградская битва, но для писателя главным становится не изображение батальных сцен, а определение основной причины победы в этой битве. Он приходит к выводу, что этой причиной стала свобода, стремление человека к ней. Отсюда размышления писателя о том, насколько свободен человек в XX веке. Писатель противопоставляет свободе человека насилие над личностью, любая несвобода человека воспринимается как насилие. В условиях тотальной несвободы человек и государство оказываются на разных полюсах. В битве при Сталинграде побеждает не Советское государство, а русский народ. Государство выступает как институт насилия, оно основано на подчинении и страхе. Такое государство не могло противостоять фашизму, только русский народ смог это сделать.

Фашизм в романе изображен не только как социально-историческое явление, а как некая темная сила, разрушающая жизнь. Фашизм устанавливает отношения между людьми, основанные на страхе и агрессии. Достаточно вспомнить встречу в лагере фашиста Лисса со старым большевиком Мостовским. Мостовской — революционер, представитель ленинской гвардии слушает размышления Лисса о том, почему должен победить фашизм. Он говорит, что человек есть «ничто по сравнению с идеей», цель, если она великая, не должна оцениваться с точки зрения критериев морали и нравственности. Слушая его, Мостовской с ужасом понимает, что и сталинизм и фашизм основаны на общих убеждениях. Мостовский искренне считал, что социализм — это свобода, поэтому можно было принести в жертву социализму многое, в том числе настоящую свободу. Поэтому Мостовской не был против репрессий в 1937 году. Теперь он понимает, что и сталинизм и фашизм — это тоталитарная лестница, во главе которой один человек. Этой системе служат такие люди, как Неудобное, палач по своей сути, который подписывает огромные списки для отправки в лагеря. Он, «энтузиаст 37 года», осуществляет линию партии, выявляет уклонистов, отправляет их в лагеря.

Роман Гроссмана полицентричен, у него множество сюжетных линий. Но всегда в центре практически каждого сюжета — вопрос свободы человека. Многие люди легко соглашаются с ограничением собственной свободы. Как только люди понимают, что требуется партии, государству, они начинают чувствовать себя в безопасности. Сразу после победы возникает спор победившего народа и победившего государства. После боя человек получает свободу, осознает себя независимой личностью. А после того, как он освобождает город, принадлежащий государству, начинает снова действовать система страха. Власть обожествляется: «На все воля Сталина». Кстати, вождя Гроссман изображает как старого больного человека.

Гроссман пишет о «еврейской теме», об уничтожении целого народа ради определенной идеи. Для самого писателя характерен еврейский менталитет, отраженный в стремлении бросить библейский взгляд на события войны.

«Жизнь и судьба» — понятия и близкие и в тоже время далекие друг от друга. Жизнь — это свобода, многообразие, а судьба — это то, что эту свободу и это многообразие структурирует. То есть человек зависит в первую очередь от судьбы, свобода человека ограничена властью судьбы. По Гроссману, судьба ведет человека, а у человека всегда есть выбор, даже если он что-то не может не сделать, он имеет право не хотеть это делать. Автор утверждает: «Жизнь пробивается через все. Сильнее несвободы может оказаться сам человек».

 Основные проблемы, затронутые Гроссманом в романе, — это жизнь и судьба, свобода и насилие, законы войны и жизни народа. Писатель не случайно дал такое название роману. Жизнь — символ свободы, неповторимости, индивидуальности человеческого пути, а судьба выступает в романе как символ необходимости, силы, стоящей над человеком. Такой силой являются в романе Василия Гроссмана в первую очередь тоталитарное государство, неограниченная власть диктатора и порожденные ими социальные обстоятельства.

Поэтому можно с уверенностью сказать, что главный конфликт романа — конфликт народа и государства, свободы и насилия.,"Сталинградское торжество определило исход войны, но молчаливый спор между победившим народом и победившим государством продолжался. От этого спора зависела судьба человека, его свобода", — пишет В. Гроссман. Этот «молчаливый спор» меняет всю картину войны, внося новизну в видение автором этого события.

Конфликт человека и государства передается в размышлениях героев о коллективизации, о судьбе «спецпереселенцев», он ощущается в картине колымского лагеря, в раздумьях автора и героев о тридцать седьмом годе. Правдивый рассказ Василия Гроссмана о скрывавшихся прежде трагических страницах нашей истории дает нам возможность увидеть события войны более полно. Мы замечаем, что колымский лагерь и ход войны как в самой реальности, так и в романе связаны между собой. И именно Гроссман был первым, кто показал это. Писатель был убежден, что «часть правды — это не правда».

Показательны размышления героя романа Крымова, когда он, арестованный, ловит себя на мысли, что ненавидит пытающего его особиста больше, чем немца. И, что еще больше впечатляет, этот человек узнает в нем себя: «Он не испытывал подобной ненависти ни к жандарму, ни к меньшевикам, ни к офицеру-эсэсовцу, которого он допрашивал. В человеке, топтавшем его, Крымов узнавал не чужака, а себя же… Это чувство близости поистине было ужасно». В мыслях Крымова видны его внутренние противоречия. Судьба этого человека, рыцарски преданного идеям революции, честного и прямого, приводит его к несогласию с самим собой. Когда-то комиссар Крымов, убежденный в том, что защищает интересы страны, написал донос на заподозренного им в неблагонадежности Грекова. В конце произведения — это несчастный человек, по-новому осмысливший свой тогдашний поступок и полностью переменивший свои взгляды на происходящие в стране события. В трагической судьбе Крымова и других героев произведения автор обвиняет тоталитарное государство, заставлявшее людей вступать в противоречие с собой и окружающими.

Вспомним такой эпизод: Евгения Николаевна Шапошникова принимает решение вернуться к мужу, когда его арестовывают, вопреки своей любви к Новикову. Тогда Штрум говорит ей: «Женя, милая, вы поступили по совести. Поверьте, это лучшее, что Дано человеку. Я не знаю, что принесет вам жизнь, но уверен: сейчас вы поступили по совести. Главная беда наша — мы живем не по совести. Мы говорим не то, что думаем. Чувствуем одно, а делаем другое. Толстой, помните, по поводу смертных казней сказал: „Не могу молчать!“ А мы молчали, когда в тридцать седьмом году казнили тысячи невинных людей. И это лучшие молчали! Были ведь и шумно одобрявшие. Мы молчали во время ужасов коллективизации. И я думаю — рано мы говорим о социализме — он не только в тяжелой промышленности. Лишить человека права на совесть — это ужасно. И если человек находит в себе силы поступить по совести, он чувствует такой прилив счастья. Я рад, что вы поступили по совести». В этих словах, мне кажется, полностью выражено отношение автора к конфликту личности и государства. Показательна судьба и самого физика Штрума, который достиг широкого научного признания не только благодаря своему таланту, но и совершив подлый поступок, который не дает этому человеку покоя. Когда он подписывает клеветническое письмо, им движет «какое-то темное, тошное чувство покорности…».

Герои романа по-разному относятся к проблеме жизни и судьбы, свободы и необходимости. Поэтому у них и разное отношение к ответственности за свои поступки. Например, штурмбанфюрер Кальтлуфт, палач у печей, убивший пятьсот девяносто тысяч человек, пытается оправдать себя приказом свыше, властью фюрера, судьбой («судьба толкала… на путь палача»). Но дальше автор говорит: «Судьба ведет человека, но человек идет потому, что хочет, и он волен не хотеть». Проводя параллель между Сталиным и Гитлером, фашистским концлагерем и лагерем на Колыме, Василий Гроссман говорит, что признаки любой диктатуры одинаковы. И ее влияние на личность человека разрушающее.

Некоторые герои романа, такие, как Мадьяров, считают конфликт личности и государства вечным и неустранимым. Но автор не согласен с этим утверждением. По словам Гроссмана, от исхода этого конфликта зависит судьба человека, и в то же время многое зависит от того, каков сам человек, личность.

Показав слабость человека, неумение противостоять силе тоталитарного государства, Василий Гроссман вместе с тем создает образы поистине свободных людей. Значимость победы в Великой Отечественной войне, завоеванной вопреки диктатуре Сталина, более весома. Эта победа стала возможной именно благодаря внутренней свободе человека, способного сопротивляться всему, что бы ни уготовила ему судьба.

Герой этой войны в понимании Гроссмана — это человек, который поднялся над массовым страхом, преодолел его, сумел остаться личностью, индивидуальностью. Таков, например, Греков — выразитель не только национального, но и всечеловеческого свободолюбивого духа. Пробуждению личности, ее свободы способствовала сама атмосфера воюющего Сталинграда, атмосфера «естественного равенства, которое так сильно» именно здесь. Необычные условия войны и сознание того, что от сталинградцев зависит ее исход, судьба России, создавали атмосферу равенства, проблеск той свободы, о которой давно мечтали.

Сам писатель сполна изведал трагическую сложность конфликта человека и государства в сталинскую эпоху. Поэтому он знает цену свободы: «Только люди, не испытавшие на себе подобную силу авторитарного государства, его давления, способны удивляться тем, кто покоряется ей. Люди, познавшие на себе подобную силу, удивляются другому — способности вспыхнуть хоть на миг, хоть одному гневно сорвавшемуся слову, робкому, быстрому жесту протеста».