Писатель-фантаст Александр Беляев и его семья: Вы не представляете, какая трагичная была жизнь и судьба

Наши дети летают. Во сне. Только до тех пор, пока не становятся взрослыми.

Сначала читают Дмитрия Емца и Джоанну Ролинг, потом, повзрослев, спрашивают в библиотеке Лукъяненко, Перумова, Панова, Головачева. Охотно читают зарубежных фантастов — Гаррисона, Нортона, Андерсона, Фармера, Фостера, Хайнлайна…Книги Александра Беляева (16.03.1884- 6.01.1942), первого советского писателя-фантаста, любимые книги моего детства, развивающие мышление и фантазию, большей частью стоят невостребованными. Но они есть в каждой библиотеке.

Герои романов «Голова профессора Доуэля» и «Человек-амфибии» даже не предполагали, какая трагичная судьба была у их автора. Прикованный к постели, писатель жил в изумительном мире, созданном его воображением. С себя, из своего мира расстоянием в руку написал он роман «Голова профессора Доуэля», сузив в ней мир героя еще больше. Силой своей фантазии он рисовал будущее, предвосхищая возможность дальнейших открытий и новых достижений. Сегодня из пятидесяти научных предвидений Беляева многие уже сбылись или принципиально осуществимы, и только три считаются ошибочными.

 Писатель умер от голода в блокадном Ленинграде в январе 1942-го года. Перед смертью он сказал: «Не надо пышных похорон, заверните меня просто в газету». Предвидеть, что его жену и дочь ожидают три года немецких лагерей в Пруссии, а после долгожданной победы без всякой паузы — 11 лет ссылки далеко за Урал, он не мог…

 

Итак…

Мастер и его Маргарита

До войны слава Беляева была огромна. «Голова профессора Доуэля» выходила по частям в газете, и на переменах школьники сбегали в киоски — караулить очередной номер. После революции писатель жил в Ялте, именно там он познакомился со своей будущей женой Маргаритой Магнушевской, наполовину шведкой. Он лежал прикованный к кровати — у него всю жизнь был туберкулез позвоночника, а она работала в библиотеке и приносила ему книги.

Когда через 10 лет НКВД разрешит взять в сибирскую ссылку самое ценное, Маргарита завернет в узелок книги первого советского фантаста, своего мужа. И именно их она будет читать после Победы далеко за Уралом детям, улегшимся на верхних нарах в землянке на 100 человек, когда их вместе с дочерью сошлют в 11-ти летнюю ссылку, как жену и дочь Беляева.

Маргарита стала для своего мужа всем — сиделкой, женой, машинисткой. И матерью дочери, которой передалась наследственная болезнь отца. У Светланы с детства был туберкулез коленного сустава.

Тогда, в Ялте, когда болезнь на время отпустила, Беляев перепробовал много профессий: работал в детском доме, милиции, библиотеке. Печатался в научных журналах и газетах. И всю жизнь боялся того, что выплывет на свет тот факт, что он был сыном смоленского священника. Маргарита всегда была рядом: даже в милиции снимала отпечатки пальцев…

В Ялте их не любили и называли «гнилой интеллигенцией». Шепот победившего пролетариата всегда был слышен за спиной, а в милиции местный прожженный большевик открыто заявлял о том, что он «таких, как вы, в 18-м году к стенке ставил».

Беляевы переехали в Москву. Жили в коммуналке, в две другие комнаты поселились работники НКВД. Они приставали к жене Беляева, зажимали на кухне, а сам он, сын священника, боялся дать отпор. Пришлось снова уехать.

Спустя годы, в 43-м, в немецком лагере для перемещенных лиц, мать и дочь Беляевых снова презрительно называли «интеллигенцией», когда они с высоко поднятой головой говорили «спасибо» — за баланду из жмыха.

…Как будто и не было всей той довоенной славы.

А если бы осталась одна голова?

Когда Беляев узнал, что его болезнь перешла к дочери, он плакал. Хотя свою собственную он переносил очень мужественно. Его дочь, Светлана Беляева, вспоминает: «Во время обострений его загипсовывали по самые уши. Это было похоже на инквизицию: он лежал на растяжках, где роль грузов выполняли привязанные к ногам кирпичи»…

Большую часть жизни писатель проводил лежа, в специальной гипсовой «кроватке», в которой боль чувствовалась не так остро. Клал на грудь фанерку — и писал. А когда наступали улучшения, выходил на улицу, затянутый в кожаный корсет.

«Мой мир ограничен расстоянием вытянутой руки», — говорил он. И, видя на несколько веков вперед, отправлял своих героев в неизведанные глубины моря («Человек-амфибия») и к далеким звездам («Звезда КЭЦ»).

С себя, из своего мира расстоянием в руку написал он роман «Голова профессора Доуэля», сузив в ней мир героя еще больше. Идея романа пришла Беляеву в голову, когда он в своем беспомощном состоянии задумался, что не будь у него рук, он не мог бы даже мухи согнать со своего лица. И роман его начинается именно с того эпизода, когда черный жук сел на лоб профессора Доуэля.

Светлана Беляева, дочь фантаста, скончалась 8 июня 2017 году на 88-м году жизни. Она жила в спальной окраине Петербурга. Писала книги в жанре фэнтази. В 2009 году вышла ее «Воспоминания об отце». Кроме того, в разные годы были опубликованы ее рассказы: «Дьявол и женщина», «Письмо с того света», «Кониц. Воспоминания о первом лагере», «Мужские страдания», «Дом над рекой», а также поэтический сборник «Отражения» и другие.

Жила Светлана Александровна очень скромно, пенсия была маленькой. Перебивалась водой и хлебом. В 1991 году 50-летний срок ее прав на авторские отчисления за книги отца истек, гонорар она смогла получить всего пару раз..

Не надо пышных похорон…

Отец умер, когда ей было 12 лет, но она его хорошо помнит. Его портрет в рамке висит у нее на стене. «Посвящаю дочери Светлане» — стоит курсивом короткая строка под названием последней книжки фантаста Александра Беляева. «Ариэль» — это роман о человеке, который наяву умел летать так, как летают только во сне. Вышла книга в 1941 году, в январе 42-го писателя уже не стало.

В зимнем Пушкине, под Ленинградом, стояли немцы. В своем 12-тилетнем возрасте Беляев мальчишкой прыгал с крыши сарая, раскрыв старенький зонт — надеясь взлететь… Его дочь в 12 лет ковыляла с больным коленом с ребятами смотреть на руины — авиационная бомба упала на магазин игрушек.

Беляев впервые почувствовал себя инвалидом, когда началась война. Пойти сражаться на фронт или элементарно защитить жену и дочь он не мог, фантазия тут уже ничем не могла помочь.

Писатель-фантаст видел войну из окна. Видел, как во двор упала многотонная бомба, осыпав штукатуркой и чудом не разорвавшись. Видел, как прошла колонна, оставляющая Ленинград. Как на следующий день промаршировала в обратном направлении немецкая.

На фонарном столбе под окном повесили еврея с табличкой на груди, а во дворе устроилась немецкая кухня. За котелок супа и пригоршню очисток Маргарита попросилась туда чистить картошку. Начался голод. Старенькая бабушка, жена и болезненная дочка перебивались крохами — но жили. А писатель — фантаст умирал. Он лежал и молчал…

Если бы люди, и правда, могли летать… как Ариэль…

«Когда я умру, не надо пышных похорон, заверните меня просто в газету» — это завещание Александра Беляева. Когда он умер от голода 6 января 42-го, так почти и вышло. Гроб с телом выставили в холодную комнату на тот срок, пока Маргарита уговаривала гробовщика, искала подводу — почти месяц. Дочь Света в ту комнату не заходила. В один из дней ее отец оказался раздетым — мародеры сняли с фантаста костюм. Похоронить его родные так и не успели. Через месяц в телячьем вагоне их угнали в Пруссию. А иначе — расстрел на месте. Гробовщик обещал, что выроет могилу, но свалил тело в общую яму.

А у них впереди были 3 года немецких лагерей. И одуванчики на обед. А после долгожданной Победы еще 11 лет ссылки далеко за Урал.

Сбывшиеся предсказания

За значительный вклад в русскую фантастику и провидческие идеи Беляева называют русским «Жюлем Верном».

Роман «Человек-амфибия». Сегодня на самом деле создано «искусственное лёгкое» на принципе мембранно-плёночной диффузии, разработаны физиологические технологии долговременного пребывания человека под водой, созданы подводные обитаемые дома.

Романы «Голова профессора Доуэля» и «Человек, нашедший своё лицо». Достигнуты грандиозные успехи в области пересадки жизненно важных органов, клонирования, генной инженерии.

Роман «Властелин мира». Создание средств психотропного воздействия; психотропное оружие.

Роман «Звезда КЭЦ». Создание орбитальных космических станций, искусственных спутников Земли, выход людей в открытое космическое пространство.

Роман «Остров погибших кораблей». Успехи в области подводной археологии, обнаружение затонувшего «Титаника» и других исторических кораблей.

Роман «Продавец воздуха». Обострение экологических проблем воздушного бассейна планеты, Киотский протокол.

Роман «Подводные земледельцы». Развитие мари-культуры, подводные фермы по выращиванию моллюсков, водорослей, подводный транспорт в виде подводных лодок не боевого назначения.

Россинская Светлана, гл. библиотекарь библиотеки «Фолиант» МБУК «Библиотеки Тольятти».

Как сложилась судьба подлинной Наташи Ростовой — еще интереснее, чем в романе Толстого

 Как сложилась судьба подлинной Наташи Ростовой — еще интереснее, чем в романе Толстого

 Многие известные писатели за образом героев своих произведений скрывают характеры и судьбы реальных людей. Лев Николаевич Толстой не является исключением. Необыкновенные внешние и внутренние качества многих окружавших его людей, друзей, родственников были отражены в написанных им книгах. Для всемирно известного романа «Война и мир» в качестве прототипа главной героини Наташи Ростовой он выбрал младшую сестру своей жены Татьяну. Всю свою жизнь писатель восхищался этой девушкой. Необыкновенно легкий характер, влюбчивость и желание отдавать всю себя привлекали его. Из ревности Лев Николаевич наделял всех ее поклонников в романе отрицательными качествами.
 

Татьяна Андреевна Берс-Кузьминская в молодости вела весьма легкомысленный образ жизни. Так сложилось, что на протяжении всей своей жизни она любила разных мужчин, но каждый ее разрыв вызывал в душе огромную боль. Впрочем, все плохое быстро забывалось, и в скором времени она уже была снова готова к любви. Ее сильный характер не сломило даже предательство будущего мужа. Она самой последней из всех узнала, что ее предполагаемый супруг уже долгие годы на стороне имеет незаконную сожительницу, и у них есть дети. Тяжело переживая такое известие, она даже пыталась отравиться ядом. Эту безграничную рану в сердце Татьяна заживляла долгое время, так же, как и главная героиня романа Толстого. Льву Николаевичу она казалась идеалом женственности, правильного материнства и искренности в поступках. Более того, это была единственная женщина, которой писатель разрешал спорить с ним и отстаивать свою собственную точку зрения. На протяжении всей ее непростой жизни Лев Николаевич помогал ей, поддерживая в трудную минуту.

Образ прелестного нежного создания, Наташи Ростовой, временами легкомысленной и непонятной своими неординарными поступками, восхищает и кажется самым светлым и положительным. От своего прототипа ей достались упорство, непосредственность и раскованность. Единственное, в чем разошлись их жизненные пути, — это замужество. Несмотря на удачный брак, Татьяна не была настолько увлечена семейной жизнью и воспитанием детей, как героиня Толстого, а большую часть времени отдавала себе. Все подробности о судьбе подлинной Наташи Ростовой можно узнать из видеоролика.
 

 

«Взгляды Фета шли вразрез со всей нашей национальной традицией»

  Интервью с филологом Михаилом Макеевым, автором новой биографии Афанасия Фета

 

— Можно ли написать хорошую книгу о человеке, который тебе не нравится или, напротив, нравится чрезмерно?

— Я считаю, что нельзя написать хорошую книгу о человеке, который тебе совсем не нравится. Если вы тем не менее беретесь за такое дело, надо чтобы отношение к герою книги как-то изменилось в ходе работы. Но если вы его слишком любите, тоже есть опасность: можно просто включиться в хор его почитателей. В принципе, это не так уж и плохо, но важно себя контролировать. Например, больше внимания обращать на те факты, которые сбивают вашу благостную картину. Да, апологетические биографии дурны, но и злые, разоблачительные не лучше. Когда вы хотите кого-то разгромить, вас ждет дорога с односторонним движением.

Конечно, избавиться от субъективности никогда не удастся. У вас не может быть объективных причин заниматься Мережковским или Достоевским. Вы их любите, или они вызывают у вас раздражение, или вы провели с ним детство, но они так или иначе втянули вас в свою орбиту. Поэтому следует держать себя под контролем, проверять, не занесла ли вас ваша любовь или неприязнь туда, где вы уже просто начинаете говорить неправду.

И все же я предпочитаю любовь неприязни — это лучший стимул.

— Что было самым сложным в работе над биографией Фета?

— В техническом смысле — обилие материала и неравномерность его распределения: крайне мало про детство и юность, но лавина писем и документов о последних годах жизни. Я признаю, что освоение всего этого — дело будущего.

В более человеческом и эмоциональном смысле трудным было то, что Фет — человек неблизких мне взглядов. Приходилось искать какие-то способы, чтобы понять его, испытать к нему симпатию именно как к человеку.

В конце концов я пришел к выводу, что мне симпатична в Фете его последовательность и честность — то же, что нравилось Николаю Страхову, например. Готовность говорить Б, если уже сказал А. Это не то же самое, что наивность: за таким складом личности стоит самосознание, и Фет культивировал его в себе. Он выстраивал себя как анфан террибль — ужасное, но любимое дитя: говорю что думаю, принимайте как есть.

Такая стратегия выработалась у Фета еще в 1850-е годы в кругу «Современника», своего рода непростое простодушие. И он пестовал его в себе до самой смерти. Это пусть Тургенев врет сам себе, а Фет не будет врать.

— В книге вы, естественно, не говорите о своем отношении к Фету. А сейчас можете сказать?

— Трудно сформулировать, как я к нему отношусь. Я словно остановился на полпути. До начала работы что-то, связанное с Фетом, находилось для меня в черной зоне, в зоне недопустимого. Речь о его консервативной, антигуманной позиции. «Как можно говорить такую чушь?», «Как можно быть таким жестоким?», «Как можно быть таким самоуверенным?». Риторические вопросы, конечно.

Но когда я принялся разбираться в основах его убеждений, начала проявляться логика, и стало понятным, что это не просто бред. Более того, я начал признавать за этим право на существование и понял, что Фет не просто дикий помещик, удивительным образом писавший хорошие стихи.

Но до симпатии к его взглядам на Россию, на крестьянство, на место человека в мире дело не дошло. Я остановился посередине между пониманием и начинающейся симпатией. Больше всего мне по душе его философские взгляды, его «шопенгауэрианская тавтологичность». Он пришел к тому, что человеческая жизнь не нуждается в каком-то абсолютном оправдании. Мы живем, потому что живем, пока воля к жизни в нас сильнее воли к смерти, и не надо это обосновывать, надо просто делать свое дело.

К моему удивлению, в его полемике с Толстым я встал на сторону Фета. Вопрос, почему я не кончаю с собой, если не знаю истины, мне, как и Фету, кажется глупым. Или вопрос, как можно пойти обедать, если мы еще не решили, есть Бог или нет? Я не сторонник такого подхода. Живем, потому что жизнь хочет жить нас, потом перестает хотеть, и мы исчезаем. Я рассмотрел эту проблему в главе «Судья», которая начинается не с деятельности Фета в мировом суде, а с Шопенгауэра.

— Какое открытие, сделанное во время работы над книгой, вы можете назвать самым значительным?

 — Серьезных научных открытий в книге нет. Для меня главным открытием стал пересмотр любовной истории Фета и Марии Лазич. И дело даже не в том, виноват он или не виноват в ее смерти. Мы не можем нести ответственность за все, что происходит с людьми, которые попадают в нашу орбиту. Она погибла больше чем через год после разрыва между ними — получается, виноват тот, кто год назад был с ней в отношениях? Некрасова тоже так обвиняли: мол, когда к нему пришел молодой человек и попросил у него денег, Некрасов не дал, и тот покончил с собой. Молодой человек растратил кучу средств, и сто раз ему давали, а в сто первый отказали, он покончил с собой, и что, Некрасов в этом виновен? Сам он, конечно, переживал жутко, но в общем это абсурд.

Нет, я с такой точки зрения этот сюжет даже не рассматривал. Я просто пересмотрел позицию Фета в отношении этой девушки. Обычно у нас такая модель: расчетливый и непоэтичный в жизни Фет отказался от брака с красивой и развитой девушкой, потому что она была бесприданница, а «Феклу» Боткину, купчиху, взял из-за приданого. Это не так. Его поведение нельзя назвать сухим и рассудочным, он многим был готов пожертвовать ради Лазич, в том числе надеждами на дворянское звание. Фет, конечно, перешел определенную границу, он слишком привязался к девушке. Но в какой-то момент у него включился разум, и правильно: ну поженились бы они, таскались бы по полкам, и вся любовь сошла бы на нет, потому что не на что было бы жить. Для Фета было проблемой купить мундир. Он служил кирасиром, а они носили белые мундиры — представляете, Фет на маневрах все время думает, что если мундир повредит немного, то купить другой будет не на что. А тут жена. Вот главное из того, что я пересмотрел, и в этом смысле я Афанасия Афанасьевича очень хорошо понимаю.

— А что вас больше всего позабавило в его биографии?

— Студенческие годы. Я пытался воспроизвести это, показать контраст: как, например, Грановского воспринимали студенты — аплодируют, встречают у входа, — и как Фет спит на его лекциях или стихи пишет.

Забавная история случилась, когда Фет в первый раз после долгого отсутствия приехал в Новоселки: он влюбился в гувернантку и даже хотел жениться на ней. Стали думать, где взять денег, и решили: раз Фет — поэт, нужно издать сборник его стихов, он прославится и разбогатеет. Даже сама девушка дала ему денег на это издание. Фет, конечно, не разбогател, но так увидел свет его первый сборник стихов — «Лирический пантеон».

Другой забавный эпизод. Лесков как-то приглашал знакомого на вечер и написал ему: «У Полонского будет старец Афанасий Фет <...> Не придете ли посмотреть на это „чудище обло, озорно, стозевно?”» Такая у Фета была репутация: чудище стозевно и лаяй.

Еще известно, что он специально уезжал в Москву на Пасху, чтобы не христосоваться с мужиками — очень не любил этого делать.

— А что, наоборот, показалось вам в его жизни самым жутким?

— Момент с наследственным сумасшествием, которое принесла в семью его мать Шарлотта. У нее было серьезное психическое расстройство — судя по всему, наследственное. Ее старшая дочь Каролина, которая осталась в Германии, закончила жизнь сойдя с ума. Сестра Фета Надежда закончила жизнь в лечебнице, брат Василий и брат Петр — тоже, хотя с последним спорный вопрос. Племянник Петр, сын Надежды, тоже сошел с ума. Уцелели из этого поколения только он, Фет, и его сестра Люба. Все остальные братья и сестры закончили душевной болезнью. Это самая мрачная сторона его жизни. Он довольно рано понял, что это наследственность, и жил с этим.

История с утратой фамилии и дворянского достоинства тоже трагична. Но я бы этого не преувеличивал. Фет был очень разумный человек. Пишут, что у него была идея фикс, что он всю жизнь положил на то, чтобы вернуть себе дворянское звание, но это не так. Когда он понял, что это невозможно, он начал другую жизнь. И купил ферму, он сам так ее называл, чтобы жить и иметь доход. Он не считал себя помещиком — он не был тогда дворянином, не был связан с крепостным трудом. А когда получил дворянский титул, то купил себе уже поместье, в Воробьевке, с беседками, со всем подобающим.

— Чтобы лучше понять то или иное стихотворение поэта, обязательно ли доискиваться, с какими эпизодами в его биографии оно связано? Или мы лучше чувствуем те поэтические произведения, которые соотносятся с нашим опытом? Как вы понимаете/чувствуете стихотворения Фета?

— Чтобы понять стихи Фета, знание его биографии не нужно, она не имеет никакого отношения к его стихам. Как я их воспринимаю и чувствую? Стихи Фета замечательные, красивые, но с его поэзией нельзя жить, как, например, с поэзией Некрасова. Поэзией Некрасова можно в жизни руководствоваться. Прочтешь стихотворение «Железная дорогая» — и, условно говоря, можно идти бороться за этот несчастный народ. Символистская поэзия такая же — это целая жизненная программа. А фетовские стихи фиксируют сильные моменты, но сиюминутные.

Я лежал в больнице в прошлом году после очень болезненной операции и там начал переписывать эту книгу по второму разу. Так вот, поэзия Фета может очень скрасить жизнь, она освобождает, дает облегчение («жизни вздох»). Особенно его поздние стихи, такие мрачновато-космические. Но встает вопрос: а что дальше с этим делать? И вы просто кладете их на полку.

Восприятие зависит от того, какое место занимает литература в вашей жизни. Есть люди, которые живут литературой. Они читают «Героя нашего времени» и подражают Печорину. После самоубийства Есенина была эпидемия самоубийств (как и после гетевского «Вертера»). Бывают такие книжки и бывают такие люди с определенным типом сознания: им нужна книга, чтобы по ней жить. И вот им требуется поэт вроде Некрасова, Блока, Мережковского или Оскара Уайльда.

А если литература для вас приятный отдых и украшение жизни (речь об «отдыхе» и «украшении» без пошловатых смысловых оттенков), тогда Фет — самое то.

— Известно, что отношение к творчеству Фета менялось с течением времени: при жизни он был известнейшим литератором, потом эталонным стихотворцем по версии символистов, потом сезонным поэтом в советской школе. А кто Фет сейчас? 

— Фета сейчас воспринимают ровно так, как он сам этого хотел. Он всегда считал, что настоящая литература предназначена только для избранных. Ни писать великие произведения, ни понимать их вся нация не может, не должна — да и наплевать на это. У него есть хорошая формула — «почитать по представительству». Масса народа почитает великих людей как своих «представителей», ничего толком о них не зная, и это нормально. Мы почитаем Эйнштейна или Перельмана, но разобраться в их построениях не можем. Однако мы гордимся тем, что среди нас есть такой замечательный, положим, математик, хотя понимают его пять — десять человек. Так же и с литературой: великая поэзия — удел избранных. Стихи Фета именно такие. Они написаны человеком исключительно одаренным (от скромности он никогда не страдал), а понимать их, по мнению автора, способны только избранные, остальные же пусть его поэзию просто уважают.

« 

Уверен, что примерно так сейчас и есть. Небольшое количество людей испытывают потребность в том, чтобы открыть книгу Фета, и способны чувствовать его творчество. Остальные же изучают фетовские стихи — какие попроще, знакомятся с тем, что такое русский язык, русская поэзия, и с тем, как можно на русском языке писать стихи. Потом они уходят из школы и все это забывают. Фет так и хотел, так оно и сбылось.

По мнению Фета, поэт, который приятен и интересен массам, — плохой поэт, а его поэзия — ложная и ничтожная (например, некрасовская). Настоящая литература такой не может быть, она всегда ориентируется на избранных.

Фет не верил ни в прогресс, ни в то, что литература в нем участвует. Например, мысль о том, что через сто лет все будут читать Фета, будут эстетически развитыми, показалась бы ему нелепой — никогда такого не случится. Его соратники по чистому искусству Дружинин и Боткин были гегельянцами и верили в прогресс. Они думали, что такая поэзия, как у Фета, вносит свой вклад в общий прогресс человечества. Пускай она оторвана от жизни, но она развивает человека и его эстетические представления. Фет никогда так не думал и в этом плане с ними никогда не солидаризировался. Он настоящий аристократ, и, по его мнению, всегда будет аристократия и всегда будет плебс. Будут те, кому его поэзия не нужна, — ну не нужна, и не надо.

Мне это в нем нравится. Точнее, мне не нравится такая позиция, она мне чужда, но нравится последовательность Фета. Почти никто не смел высказываться так прямо, как он.

Все мое понимание литературы и жизни противоположно такому подходу, но Фет мне симпатичен тем, что отстаивает свои взгляды, которые шли вразрез со всей нашей национальной традицией. Даже Дружинин, сторонник чистого искусства, верил, как и Некрасов, что мужик «Белинского и Гоголя с базара понесет» (возможно, он поставил бы Пушкина на место Гоголя, но подписался бы под этим). А Фет, какие фамилии ни подставляй, сказал бы, что это глупость, потому что мужику не надо ни Гоголя, ни Пушкина, ни Фета.

Как читать «Темные аллеи» Бунина

 

 «Настоящая любовь никогда не заканчивается браком», — писал Иван Бунин, чей цикл рассказов «Темные аллеи» до сих пор остается одной из самых популярных книг о любви. К 150-летию со дня рождения нобелевского лауреата Ирина Кочергина, кандидат филологических наук и преподаватель русского языка и литературы московской школы №57, рассказала порталу «Культура.РФ», на какие детали нужно обратить внимание, чтобы раскрыть все тайны знаменитого рассказа «Темные аллеи».

История создания

Иван Бунин эмигрировал из Советской России в 1920 году. Он не принял революцию 1917 года, которую считал настоящей трагедией, и новую власть большевиков — и покинул страну.

Рассказ «Темные аллеи» Бунин написал в 1938 году. Впоследствии именно он стал визитной карточкой одноименного цикла, который можно назвать своеобразной лебединой песнью автора.

Над знаменитым циклом рассказов о любви Бунин работал в основном в годы Второй мировой войны во Франции, оккупированной фашистскими войсками. Вместе с женой Верой Николаевной писатель снимал небольшую виллу в южном городке Грасс, у самого подножия Альп. В это время Бунины жили тяжело, бедствовали, часто голодали — но писатель категорически отказывался сотрудничать с французскими издательствами при коллаборационистском режиме Виши.

В ноябре 1943 года Бунин писал своему другу, литератору Борису Зайцеву: «Книга эта называется по первому рассказу «Темные аллеи» — во всех последующих дело идет, так сказать, тоже о темных и чаще всего весьма жестоких «аллеях любви». <…> …Что ж всё думать о смерти и дьявольских делах в мире! Боккаччо написал «Декам[ерон]» во время чумы, а я вот «Темные аллеи».

Сам Бунин считал эту книгу своей «самой совершенной по мастерству». Однако далеко не все современники разделяли это мнение. Сборник был опубликован в 1940-х годах и вызвал довольно противоречивую реакцию. Эмиграция «первой волны», в том числе многие литераторы-единомышленники, обвиняли писателя в излишнем смаковании эротических подробностей и даже аморальности. Например, писательница Зинаида Шаховская, которой сам автор подарил книгу с дарственной надписью, отмечала в ней «привкус натурализма». «Да к тому же, — писала она, — русский язык таков, что в делах любви ему больше подходят намеки, многоточия, умолчания». Однако ведущий критик русского зарубежья Георгий Адамович восхищался циклом и писал, что «всякая любовь — великое счастье, «дар богов», даже если она и не разделена. Оттого от книги Бунина веет счастьем, оттого она проникнута благодарностью к жизни, к миру, в котором, при всех его несовершенствах, счастье это бывает».

Зато в СССР, где несколько десятилетий произведения Бунина-эмигранта, «врага советской власти», не издавались, в 1950–60-х годах писателя словно открыли заново. «Темные аллеи» появились в Собрании сочинений Бунина, которое выходило в 1966–1967 годах, и быстро полюбились советскому читателю. Вплоть до наших дней этот сборник остается, по выражению филолога и диссидента Юрия Мальцева, «энциклопедией любви». 

Особенности поэтики «Темных аллей»  

Большинство произведений цикла «Темные аллеи» посвящены любви между мужчиной и женщиной — любви с печальным финалом. Им может стать смерть любимого, как в рассказе «Холодная осень», уход в монастырь, как в «Чистом понедельнике», или убийство, как в «Генрихе». Объединяет рассказы и мотив воспоминаний: в них Бунин рисует дорогой его сердцу и навеки утраченный мир дореволюционной России с ее помещичьими усадьбами, снежными зимами, прогулками на санках и обедами в хлебосольных трактирах.

Мотив памяти особенно силен в рассказе «Темные аллеи». В центре повествования — воспоминания о любви, которую испытали герои произведения 30 лет назад. Тогда у 30-летнего барина Николая Алексеевича случился страстный роман с 18-летней крепостной Надеждой. Однако он бросил ее и уехал, а сама Надежда вскоре получила вольную от господ и завела собственную гостиницу на почтовой станции.

В рассказе Бунин использовал характерные приемы модернизма. Так, через цвет, звук и запах писатель вызывает у читателя нужные ассоциации, заставляет остро чувствовать и представлять происходящее. Николай Алексеевич, уже пожилой генерал, путешествуя в тарантасе, видит кругом «черные колеи», «осеннее ненастье», «слякоть», «грязь», «бледное солнце» — классическую картину унылой среднерусской осени, сырой и промозглой. Так Бунин задает эмоциональный настрой рассказа — печальный, «дождливый».

 Контрастно неприглядному пейзажу Бунин описывает избу Надежды. В ней сухо и опрятно, пахнет щами с «разварившейся капустой, говядиной и лавровым листом», а основу цветовой гаммы интерьера составляют белизна стен и золото иконы. Весь быт Надежды очень прост, как «суровая» (то есть из грубой ткани) скатерть, который покрыт стол.

В этой уютной атмосфере Николая Алексеевича охватывают воспоминания о любви к Надежде:

«— Ах, как хороша ты была! — сказал он, качая головой. — Как горяча, как прекрасна! Какой стан, какие глаза! Помнишь, как на тебя все заглядывались?

— Помню, сударь. Были и вы отменно хороши. И ведь это вам отдала я свою красоту, свою горячку. Как же можно такое забыть».

И в этот момент рассказа подробные бунинские описания приобретают символическое значение. Перед Николаем Алексеевичем встают унылая осенняя дорога, с которой ассоциируется его собственный жизненный путь, и беленая изба — символ другой жизни, жизни с Надеждой, которую он мог бы выбрать 30 лет назад.

«Жену я без памяти любил, — рассказывает Николай Алексеевич бывшей возлюбленной. — А изменила, бросила меня еще оскорбительней, чем я тебя. Сына обожал, — пока рос, каких только надежд на него не возлагал! А вышел негодяй, мот, наглец, без сердца, без чести, без совести... Впрочем, все это тоже самая обыкновенная, пошлая история».

Так читатель узнает, что судьба героя была нелегкой, и начинает по романтической традиции предполагать, что Николай Алексеевич вот-вот поймет, что упустил свое счастье, когда расстался с Надеждой. Однако в конце рассказа генерал думает: «Что, если бы я не бросил ее? Какой вздор! Эта самая Надежда не содержательница постоялой горницы, а моя жена, хозяйка моего петербургского дома, мать моих детей?» 

Так в рассказе Бунина оказывается, что два противоположных мира — утонченный мир барской усадьбы и «суровый» мир крестьянской избы — не может соединить даже любовь.

Можно предположить, что это несходство двух миров — аллегория трагического и непреодолимого разлома революции, который пролег между ними. Однако подобных прямых аналогий лучше не проводить: в бунинском тексте содержится лишь намек на возможность такой трактовки, а не ее подтверждение.

Интертекстуальность рассказа 

Иван Бунин намеренно построил повествование «Темных аллей» не совсем обычно. Рассказ открывает сцена на постоялом дворе почтовой станции. У опытного читателя она мгновенно вызывает прочный ассоциативный ряд: почтовая станция — девушка — любовь — барин, — и в памяти встает сюжет «Станционного смотрителя» Александра Пушкина.

Далее в разговоре с Николаем Алексеевичем Надежда признается, что «хотела руки на себя наложить». И в воображении возникает образ брошенной барином крестьянской девушки — прямиком из повести «Бедная Лиза» Николая Карамзина, в которой утверждается, что «и крестьянки любить умеют».

Символично и имя главного героя. Надежда вспоминает, как в молодости называла его Николенькой — а Николенькой Иртеньевым зовут молодого барчука из автобиографической трилогии Льва Толстого «Детство. Отрочество. Юность»: там не раз звучит тема любви, в том числе несчастливой.

Другой важный для Бунина «литературный» Николай — это поэт и революционер-демократ Николай Огарев. Именно его стихотворение «Обыкновенная повесть» цитирует герой рассказа:

Тянулся за рекою дол,

Спокойно, пышно зеленея;

Вблизи шиповник алый цвел,

Стояла темных лип аллея.

Была чудесная весна!

Они на берегу сидели –

Во цвете лет была она,

Его усы едва чернели.

Я в свете встретил их потом:

Она была женой другого,

Он был женат, и о былом

В помине не было ни слова…

Однако от всех этих и многих других классических произведений русской литературы о несчастной любви «Темные аллеи» отличает одна ключевая деталь — образ главной героини. Надежда совершенно не похожа на «чувствительную» крестьянку или тургеневскую барышню. Она, как говорит кучер Клим, «баба — ума палата. И все, говорят, богатеет. Деньги в рост дает».

Так для чего Бунин помещает в свой рассказ столько отсылок к известным произведениям русской классики, если и его героиня не та же, и история не о том же? Может показаться, что здесь писатель, опережая время, прибегает к популярному постмодернистскому приему литературной игры и предлагает читателю получить удовольствие не только от самого рассказа, но и от процесса «разгадывания» всех аллюзий в тексте.

Однако на самом деле игра с читателем не является целью Бунина. Отсылки создают настроение «Темных аллей» и, заставляя читателя вспомнить уже знакомые истории о драматичной любви, помогают прочувствовать смутные сожаления о скоротечности жизни, о горечи любви, о том, что счастье мимолетно и невозвратно.

Евгений Пономарев, исследователь бунинского творчества, отметил, что интертекст является одним из приемов позднего творчества писателя. В этих отсылках и аллюзиях, перекличках и диалогах звучат вечные вопросы, и потому современные читатели так часто возвращаются к бунинской прозе — чтобы вновь пережить любимые сцены из русской классики и важные мгновения собственной жизни.  

Солженицын по вранью на первом месте в мире. А вот – и факты

  «Солженицын по вранью на первом месте в мире» - эта фраза Евгения Спицына очень «кольнула» известного российского журналиста Андрея Караулова. И тот вызвал известного историка  на откровенный и конкретный разговор – какие факты того, что Солженицын действительно врал. Он попросил привести конкретные данные и примеры из книг "Архипелаг ГУЛАГ" и "Красное колесо", которые не являются правдоподобными.

Известно ведь, что свои сведения Солженицын черпал из писем, рассказов, воспоминаний и прочих случайных источников, называя их "крохотками".
В результате, как известно, и получалось то, что получалось.

Давайте услышим, какие основные тезисы приводит Евгений Спицын в своем интервью Караулову – про «110 миллионов, лично загубленных Сталиным».

(о самой книге)

- Солженицын в своем «Архипелаге ГУЛАГ» сам расписался в том, что это книга сплетен и басен. В аннотации к книге он так написал, что это – художественное исследование. Но художественного исследования быть не может! Когда пишется слово «исследование», то там неминуемо должны быть ссылки на документы, мемуары, дневники. При этом – обратите внимание не форму подачи материала. Ведь он ничего в итоге не утверждает. Он ссылается лишь на то, что кто-то что-то и где-то ему сказал.

Когда читаешь, что в годы советской власти было уничтожено 110 миллионов человек – а это, конечно невероятно нереальные цифры – доверие ко всему остальному уже нет никакого.

( о страданиях священниках, которого ведут по этапу)

- В книге он в красках рассказывает о том, как в промозглую погоду по этапу шел в рясе священник. Что снег внизу налипал на рясу, оттого она становилась невыносимо тяжелой, что он не мог даже идти. В подобные байки могут верить только те, кто не понимает, что такое этап и как по нему «ведут». Ни одного человека в цивильном костюме, в армейской форме или рясе по этапу не поведут априори. Человек для этого будет одет уже в робу зэка. И Солженицын этого не может не знать – ведь он прошел сталинские лагеря. Значит, все эти побасенки он просто собирает, не относится к ним критически, а потом тиражирует в своих книгах.

- Давайте поговорим конкретно о фактах и цифрах, которые приводит Солженицын. Вот, например, историк Соколов, считавший наши потери в Великую Отечественную войну очень скрупулезно – по дивизиям, по полкам… - тоже насчитал большие цифры - 41 миллион человек. Вместо общепринятых 26. 27,5 – на войне, 13,5 – тыл. С этими цифрами вы согласны?

- Нет, абсолютно. Я сам очень интересовался историографией о войне. Поэтому могу подробно рассказать. Когда закончилась война, то Председатель Госплана СССР Николай Алексеевич Вознесенский предоставил Сталину цифры в 15 миллионов погибших. Сталин посчитал эту цифру завышенной и запретил ее где-либо публиковать. Тогда же, в сталинские времена, появилась первая цифра наших потерь – 7,5 миллионов человек. Цифра в 20 миллионов впервые была озвучена Хрущевым в личном письме шведскому Премьер-министру Эрландеру. Что он подразумевал под ней, назвав это общими потерями, - неясно. Но возможно в нее входили не только потери на войне, в концлагерях и в тылу, но и потенциальные демографические потери. То есть – не рожденные дети. После этого во времена Брежнева эта цифра стала уже устоявшимся штампом.

В перестроечные времена, усилиями, прежде всего, Яковлева, появилась новая цифра – в 26 – 27 миллионов человек. Я поначалу, будучи еще молодым человеком, в нее поверил. И не понимал – для чего эту цифру озвучили. А придумали ее только с одной целью – в очередной раз опорочить сталинское военное руководство. Показав, что немцы потеряли порядка 8,5 миллионов – а мы – вон сколько! В три раза больше.  Если точно – 26,6 миллионов. Но именно эта цифра стала уже значиться в официальных документах.

Однако в 2012 году признанный специалист по архивам и наш выдающийся статистик (а это признают все) Владимир Николаевич Земсков выпустил весьма содержательную и доказательную статью, в которой заявил, что цифра наших потерь реально составила 16,5 человек. Из них - 4 миллиона – мирные граждане, остальные – боевые потери. В этой статье он призвал все научное сообщество провести, наконец, окончательное и независимое исследование наших потерь и на этом поставить точку. Я склоняюсь к тому, что окончательная цифра будет фигурировать в районе 16 – 20 миллионов.

При этом не будем забывать, что у немцев тоже была лживая статистика относительно наших воинов. В чем ее лживость?

Во-первых, повторно плененного – в случае побега или в каком ином случае - они записывали во вновь плененного.

Во-вторых, они фиксировали цифры, как, например, в Белоруссии, которую они взяли за три недели. Всех мужчин на ее территории призывного возраста они тоже записали в число военнопленных. Отсюда, кстати, и такое огромное число наших пленных в начале войны.

- Сколько людей прошло через ГУЛАГ?

-  Я вообще не знаю, почему Солженицын называет место заключенных – ГУЛАГом. Это были лагеря или исправительные колонии, а аббревиатура ГУЛАГ относилась лишь к названию управляющего органа. Я понимаю, что у него, наверное, это был какой-то художественный образ. Но на уровне обывателя теперь существует представление о каком-то страшном ГУЛАГе. А его – не было.

Что касается цифр, с которым согласны и руководители Мемориала ГУЛАГ, с 1921 по 1954 год по статьям 58 и 59 было осуждено 4,6 миллионов человек. Но по статье 58 судили и за антисоветскую пропаганду, и – за бандитизм, и – за фальшивомонетчество тоже! А по 59-й судили участников банд вооруженных формирований. Включая бандеровцев и «лесных братьев». А в в итоге их всех «ополитичили»! При этом, кстати, расстреляли из этих 4,6 миллионов по одним данным 640 тысяч, по другим – 680.

- Ну, а вы можете сказать, сколько все же было осуждено по политическим мотивам? Если отбросить бандитов.

- По моим подсчетам 1 миллион 300 – 1 миллион 400 тысяч. Треть от общего количества осужденных.

- А какие цифры вы назовете по раскулачиванию, которые тоже входили в 110 миллионов потерь по Солженицыну ?

- Здесь я опять сошлюсь на данные Земскова – для меня по скрупулезности статистических подсчетов он является непререкаемым авторитетом. Это – 1 миллион 800 тысяч человек. В ссылку из них отправилось 1 миллион 300 тысяч. Общая численность крестьянства в стране тогда составляла порядка 120 миллионов человек. То есть – «раскулачили» чуть более 1%. И когда нам Солженицын говорит о том, что в политику раскулачивания пострадало 15 миллионов человек, то иначе как откровенной ложью назвать это не могу.

- Ну, докажите это!

- В книге Земскова есть полный перечень таких действий по годам и по местности, основанный на документах. Детальнейший разбор! Со всеми сносками, ссылками на архивы. Причем – не только на центральные, но и – на местные архивы. Они – эти 1 миллион 800 тысяч были «лишенцами» – то есть не имели, например, права голосовать. А в 1936 году – когда коллективизацию было уже не остановить – статус «лишенца» был отменен, и все они стали иметь такие же права, как и обычные граждане.

- Какая главный умышленная ошибка Солженицына, на ваш взгляд?

- То, что мы сейчас как раз с вами назвали. Потери в годы войны и раскулачивание.

- А если бы он написал – что это мое ПРЕДПОЛОЖЕНИЕ – про эти 110 миллионов? Вы бы простили ему тогда это утверждение?

- А вы читали его книгу «Бадался теленок с дубом»?

- Так вот же она – у меня на столе лежит.

- В этой книге человек расписывается в собственной подлости.

- А – конкретнее?

- Когда он пишет о Твардовском...

- …Я брал большое интервью у Лакшина, первого заместителя главного редактора «Новый мир» Твардовского – он мне просто приводил цитаты из Солженицына – того, чего никогда не было! Он мне с такой болью давал это интервью!.. Говоря, в том числе, и о других известных цитатах Солженицына – «какая глупость, что американцы помогали Сталину», «нехай бы атомная бомба упала на Советский Союз» или «пусть погибло бы от этого миллион человек, но главное, чтобы погиб бы усатый».

- Все, с кем я разговаривал и кто знал Солженицына, говорят о том, что у него была одна всепоглощающая черта – это зависть. И будто бы антисоветчиком он стал после того, как ему не дали Ленинскую премию за «Ивана Денисовича» в 1962 году. В итоге уже «Архипелаг ГУЛАГ», рукописи которого он тайно стал переправлять на Запад еще до своей эмиграции, оказался настоящим подарком для всех тех, кто хотел очернить СССР. В последствие эту книгу стали использовать как дубину против нас.

Нет большего лгуна, подлеца и предателя в нашем Отечестве. Ни Курбский, ни Ходорковский, ни даже Родченков ни в какое сравнение не идут с Солженицыным.

"Хотел стать великим писателем, а стал вруном и предателем", - правильно про него Спицын сказал. 

"Хотел стать великим писателем, а стал банальным предателем". Е.Ю.Спицын и А.В.Караулов. Интервью

Неизвестный Солженицын. Гений первого плевка 

Автор:Владимир Бушин

https://www.litmir.me/br/?b=185904&p=1

Варлам Шаламов "Колымские рассказы"

 

«Колымские рассказы»: чему верить, а чему нет?

Варлам Шаламов, ставший одной из жертв Большого террора, провел в лагерях на Колыме долгие четырнадцать лет. После своего возвращения, в 1954-м году, Шаламов стал создавать сборник рассказов об увиденном и пережитом. Это заняло восемь лет. В тексте соединено документальное и художественное повествование, поэтому книга до сих вызывает множество вопросов. В том числе – что же в ней правда, а что художественный вымысел?

К какому жанру относятся «Колымские рассказы»?

Сам Шаламов определял их как новый жанр, который базируется именно на документальном свидетельстве, но при этом в тексте зафиксированы не только уникальные по тяжести испытания, перенесенные в лагерях, но и опыт полученных переживаний. Автор подчеркивал, что достоинством текста является именно достоверность на грани протокола, но при этом факты изложены художественным образом, сочетая силу художественного слова и документальную реальность происходившего. Поэтому, по словам самого же Шаламова, тексты этих рассказов невозможно отнести строго к жанрам романтизма, реализма и тем более – модерна.

Насколько «Колымские рассказы» автобиографичны?

Шаламов использовал при написании многих рассказов личный тюремный и лагерный опыт, при этом фамилия главного героя – Андреев. По словам писателя, он использовал ее, пообщавшись после своего ареста с эсером Андреевым, в котором он почувствовал родственную душу и чьим мнением дорожил. Другим аргументом, который повлиял на Шаламова в выборе фамилии героя, было тот факт, что в описываемое им время фамилия Андреев была в Советском Союзе одной из самых массовых – ее носили как представители советской элиты и охранники, так и ссыльные.

Поэтому Шаламов использовал эту фамилию для героя именно как типичную. Но за героем «Колымских рассказов» по фамилии Андреев (как и других персонажей книги) стоит жизненный опыт, пережитый самим Шаламовым. Хотя и назвать эту книгу полностью автобиографичной нельзя.

Что главное?

Отвечая на этот вопрос можно воспользоваться словами самого Шаламова. Он считал, что для того, чтобы читатели «Колымских рассказов» прониклись происходящим и весь ужас измывательств и гибели людей запомнился, и трагедии жизни лагерей запали в душу, необходимо читателей потрясти, вывести из состояния равнодушия и спокойствия.

Для достижения этого эффекта потрясения читателей в рассказах были шокирующие подробности и описания поистине нечеловеческого бытия, которые не могли не вызвать сострадания.

Есть ли в тексте «Колымских рассказов» противоречия?

Книгу нельзя назвать научным изданием, учитывая, что у Шаламова не было доступа к полным архивам лагерей, которые тогда находились под соответствующим грифом советской секретности. В тексте имеются и отдельные логические неувязки, которые можно объяснить «издержками» личной позиции самого Шаламова, тем, что ему пришлось пережить.

Так, он часто в своих рассказах характеризовал колымские лагеря как лагеря тотального уничтожения осужденных. Но при этом сам же Шаламов подчеркивал, что, когда он десятки раз находился на волосок от смерти, его отправляли в лагерную больницу и там выхаживали, а потом – снова слали на работу. Значит, кого-то все же в лагерях врачи (и не только они) спасали…

Для кого писал Шаламов?

В первую очередь – для отечественного читателя, который должен был узнать и не забыть о произошедших трагедиях. Но при жизни писателя ни один рассказ в Советском Союзе так и не был напечатан. А к зарубежным публикациям своих рассказов – в Америке, Германии, Франции, – Шаламов не имел отношения, а узнав об этом – реагировал негативно. Он хотел, чтобы «Колымские рассказы» издали на его Родине, а после заграничных публикаций (тем более в антисоветских изданиях) Шаламова занесли в СССР в «черные списки», и он не смог их здесь опубликовать.

А как вы считаете, "Колымским рассказам" можно верить? Пишите в комментариях!