Анна Каренина» – книга, которую нужно перечитывать хотя бы раз в 10 лет. Просто удивительно, как меняется отношение к персонажам по мере накопления собственного жизненного опыта! И какие вопросы вдруг возникают.
Например, как так получилось, что А.А. Каренин, сухарь, педант, догматик, «министерская машина», «не мужчина, не человек, кукла», скучный старый муж-рогоносец вдруг оказался способен на нежную любовь? И к кому! К крошке Анечке, дочери своей преступной жены и ее любовника!
Это кажется совершенно невероятным, ведь Каренин так холоден к собственному сыну Сереже. Ни поиграть, ни поговорить, ни утешить. Даже когда сын сам пытается тянуться к отцу, то в ответ получает только тягучие нотации. А потом сын и вовсе становится разменной монетой в бракоразводных играх взрослых.
Но в Анне-маленькой Каренин просто души не чает. Мало того что хлопочет о ее здоровье, о хорошем уходе, он вникает во все мелочи: какова кормилица, почему дитя плачет? Заметьте, это не раздражение на плач ребенка, которого нерадивые няньки не могут угомонить. Он спрашивает – почему она страдает, как эти страдания облегчить? Советуется с врачом, няней, гувернанткой, с кем угодно, лишь бы помочь!
И вообще, он готов часами сидеть в детской, забросив дела и умиленно разглядывая малышку. Она одна может вызвать у него странную робкую улыбку.
Но к новорожденной маленькой девочке он испытывал какое-то особенное чувство не только жалости, но и нежности. Сначала он из одного чувства сострадания занялся тою новорожденною слабенькою девочкой, которая не была его дочь и которая была заброшена во время болезни матери и, наверное, умерла бы, если б он о ней не позаботился, — и сам не заметил, как он полюбил ее. Он по нескольку раз в день ходил в детскую и подолгу сиживал там, так что кормилица и няня, сперва робевшие пред ним, привыкли к нему. Он иногда по получасу молча глядел на спящее шафранно-красное, пушистое и сморщенное личико ребенка и наблюдал за движениями хмурящегося лба и за пухлыми ручонками с подвернутыми пальцами, которые задом ладоней терли глазенки и переносицу. В такие минуты в особенности Алексей Александрович чувствовал себя совершенно спокойным и согласным с собой
Смотрите, даже весь такой положительный Лёвин испытывает к своему новорожденному сыну сложные чувства. Да, боится за него и жену, оберегает их, гордится, но вид этого красного, мокрого, вонючего комочка вызывает в нем гадливость, брезгливость. А Каренин… любуется новорожденной.
Получается, «министерская машина» Каренин способен на любовь, нежность, умиление. Тогда почему он ни к кому этого не проявлял раньше? А потому, что никому его любовь не была нужна! Оставшись сиротой в восемь лет, он рос в казенном учреждении. Кого он мог там любить и кто любил его? Он потому и не умеет общаться с собственным сыном, что сам в этом возрасте получал нотации и указания вместо утешения и удовлетворения любопытства. Отстань, мальчик, не мешай и учись хорошо! Взрослые за тебя решат, где твое место.
Жена? «Он отдал ей все чувство, на которое был способен», но никогда не был любим ею. А потом и вовсе стал физически противен. Писклявый голос, торчащие уши, руки с набухшими венами…
Алексей Александрович подвинулся и хотел взять ее руку. Первым движением она отдернула свою руку от его влажной, с большими надутыми жилами руки, которая искала ее; но, видимо сделав над собой усилие, пожала его руку.
Да, Анна не виновата, натуру не переборешь. Но ведь и Каренин не виноват! Легко ли мужу постоянно чувствовать это отвращение, вздрагивание, пересиливание себя? Его любовь не нужна, противна, навязываться стыдно и больно…
А вот крошка Анна – она его не боится! Не плачет, не вздрагивает, не сжимается, не отводит глаз. Не отвергает!«Как тебя понимать?— Понимать меня необязательно. Обязательно любить и кормить вовремя». Да, малютку можно просто любить! Любоваться ею, заботиться, быть рядом.
Кстати, по той же причине умница А.А. попал под влияние глупой, злобно-завистливой, лживой графини Лидии Ивановны. Она не отталкивала с брезгливостью, наоборот, восхищенно тянулась к нему.
Друг мой! — продолжала она, крепко обеими руками пожимая его руку и глядя ему в глаза своими прекрасными задумчивыми глазами... Алексей Александрович почувствовал, что она жалеет его и готова плакать. И на него нашло умиление: он схватил ее пухлую руку и стал целовать ее... она дала нравственную опору Алексею Александровичу в сознании ее любви и уважения к нему
Если бы А.А. также мог сидеть в детской около новорожденного Сережи, его отношение к сыну стало бы другим. Но тогда ребенком занимались мать и штат нянек, служанок, кормилиц. Было бы странно государственному мужу пробиваться через этот заслон. Да он и знать не знал, что за этим заслоном найдет. А здесь трагедия разрушила все барьеры – и возникло короткое счастье!
Наверное, как он страдал, когда жена уехала и увезла ребенка… И как не хватало девочке нежности этого странного большого человека… Но их опять никто не спросил.
Не менее интересно проследить и отношение Анны к дочери, Анечке, в Воздвиженском...Кажется, что все свои материнские чувства она отдала Сереже, а девочку совсем не любит...Это замечает и Вронский, и Долли, приехавшая к Анне...Анна относится с большим теплом к француженке-воспитаннице, и при этом не знает никаких подробностей о дочери, отданной нянькам...Ее поступки в этот период лишены нормальной логики, ибо подчинены ревности и страсти, затуманены привычкой к опиуму...Но психологически понятны....Она на пути к гибели....
А школе «Анна Каренина» попадает в тень романа «Война и мир», и бедные школьники, с трудом справляющиеся с огромным объёмом того, что непременно нужно прочитать, в большинстве своём безнадежно вздыхают, услышав пожелание: «А роман «Анна Каренина» вы прочитаете самостоятельно»! Однажды я услышал в ответ слова ученика, сказанные в глубокой тоске:
– А ещё прибери в комнатах, вымой окна, выполи грядки, посади под окнами семь розовых кустов да познай самое себя!
Естественно, ученик сразу получил 5 баллов за начитанность – ведь цитировал он сказку «Золушка» в редакции Е. Шварца.
Что делать? Конечно, может помочь экранизация, ведь роман настолько точно затрагивает душу, что существует великая масса версий, начиная с немой «фильмы» 1914 г., но мы всё же изучаем литературу, поэтому обратимся к авторитету В. Набокова, блестящего литературоведа, который увидел в романе прежде всего не любовный треугольник, а философский спор жизненных позиций.
В романе, по сути, две главных линии: Анна – Вронский и Кити – Левин. Сразу отметим, что перед нами явно продолжение идей «Войны и мира», где любимые, главные герои и героини обретают в результате личных и мировых потрясений простое человеческое счастье – когда и где? – правильно, когда выстроили свои семейные, домашние дела, когда Наташи и Пьер, Николай Ростов и княжна Марья живут своими домами, заводят детей и погружены в милые домашние хлопоты.
И один из моих хулиганов вдруг гениально замечает, что в финале нет места ни светскому хлыщу Анатолю, ни умному, высокодуховному князю Андрею – один страшно искалечен и исчезает из романа – кому нужен щёголь без ноги? (Второй хулиган, его приятель, определил судьбу Анатоля: «Вместо шампанского на водочку перейдёт да девок крепостных на барщину в спальню станет требовать!»)
А князь Андрей, занятый только собой («Я хочу славы! Я хочу, чтобы на меня восхищённо смотрели!») не вписывается в эту естественную жизнь! Поэтому у него тоже нет будущего в романе! (А у таких умных учеников явно есть!)
В «Анне Карениной» возникает такое же противостояние настоящей любви – любви, проявляющейся в привязанности сердец, в заботе, в семье, это любовь «истинно христианская», как размышляет Левин, думая о Кити, тоже наполненная чувствами, даже чувственная, но при этом основанная на нежности, на создании семейного согласия. Да, Левин ревнив, а его юная жена никак не может выбрать ту меру поведения в отношениях с другими, которая не обидит муже, но мы видим, как напряжённо Левин и Кити строят семейную жизнь.
Вот это мы сделает главной идеей восприятия романа: одна пара меняется, а вторая застыла! Анна во власти «тяжёлой страсти», скажет Толстой, и она, полюбив, уже не изменится. Нет, она будет биться в тисках общественного мнения, искать выход, забеременеет и родит, но по сути это будет одно состояние: «Хочу, чтобы Он обнял меня и никогда не отпускал!» – по сути, это тяжкая страсть, а любовь не может быть только физическим влечением – а на Анну обрушилась именно эта сила, и она не смогла противиться. Эгоистичная любовь только разрушает, и не будет счастья и мира в её душе.
Образ Анны Карениной — это образ грешницы, которая предпочла избрать путь греха и гибели, но при этом, как показывает Толстой, в ней до самого конца сохраняется живое и жаждущее Бога чувство. Поняв, что смерть близка и уже ничего нельзя изменить, она ужаснулась тому, что сделала, и воззвала: «Господи, прости мне все!»
Точнее и глубже всего сказал Ф.М. Достоевский: «Законы духа человеческого столь еще неизвестны… сколь таинственны, что нет и не может быть судей окончательных, а есть Тот, Который говорит: «Мне отмщение, и Аз воздам». Ему одному известна вся тайна мира сего и окончательная судьба человека».
Вот в этом тоже заключена великая сила литературы: писатель только стремится постигать мир Божий – и иногда отходит, сознавая, что «тайна сия велика есть!»
Если честно, я урезаю, где только можно, уроки, чтобы обязательно найти время для беседы по этому роману именно в классе, и даже те, кто не читал, участвуют в дискуссии, потому что Толстой попал в живую точку: можно на беде другого построить своё личное счастье? Что важнее в твоей жизни: одна, «но пламенная страсть», или душевный покой?
И похвастаюсь: один из моих прежних учеников, ныне настоятель одного из храмов нашего города, пришёл на урок с формулировкой, которую отчеканила наша церковь: «Брак – это духовно-душевно-телесное единство!» (Ох, и наслушался он от нынешних учеников!)
С телесным у Анны всё было в порядке, а вот всё остальное, вернее, отсутствие этого, и разрушило любовь.
И остался страшный выбор: без гармонии в душе жить невозможно!
Использованы иллюстрации О. Верейского к роману "Анна Каренина"
«Анну Каренину» трудно назвать позитивным и жизнеутверждающим романом, страшного и тяжелого там много: болезни, смерти, падение репутаций, разбитые сердца, несбывшиеся надежды… Но, в большинстве, они вполне непротиворечиво «привязываются» к нормальному, естественному течению жизни – и уже поэтому принимаются. Да, такова жизнь. Собственно, Л.Н. Толстого обычно и ценят за реализм, тонкое проникновение в движения души и реалии бытия.
Но самый страшный момент романа, момент слома сюжета, точка невозврата, после которой какое-либо развитие ситуации в семействе Карениных становится невозможным – он не имеет никакого объяснения. Подчеркиваю – с этого момента невозможным становится любое развитие событий, хоть к добру, хоть к худу, ситуация наглухо замыкается в себе и становится безвыходной (в условиях правового поля и морали XIX века). До этого через встречи и разлуки, любови и измены, болезни, трагедии, скандалы и прочее ситуация все-таки продвигалась, изменялась, впереди были какие-то ходы и решения. После – уже тупик.
При этом пропустить при чтении ключевой эпизод очень легко. В тексте он занимает всего полторы строчки в конце четвертой части. Это у Толстого-то, славящегося (или раздражающего, кого как) подробными описаниями. Подозреваю, сделано это потому, что никакого оправдания такому ходу дел нет. Здесь автор отступает от логики и реалистичности и своим произволом ломает ход действия.
А выглядит этот эпизод так:
Чрез месяц Алексей Александрович остался один с сыном на своей квартире, а Анна с Вронским уехала за границу, не получив развода и решительно отказавшись от него.
Почему такой вариант событий выглядит неправдоподобным и страшным? Придется объяснить читателям некоторые правовые реалии тех лет. Впрочем, вот тут Толстой дотошен и подробно их описывает, сохраняя для потомков.
Итак, несколько ранее А.А.Каренин консультируется с адвокатом и получает такие сведения:
Развод по нашим законам, возможен, как вам известно, в следующих случаях: физические недостатки супругов, затем безвестная пятилетняя отлучка, затем прелюбодеяние. .. Прелюбодеяние одного из супругов и уличение преступной стороны по взаимному соглашению и, помимо такого соглашения, уличение невольное... Самое обычное и простое, разумное, я считаю, есть прелюбодеяние по взаимному соглашению.
— Это вне вопроса в настоящем случае, — сказал он (А.А.К). — Тут только один случай возможен: уличение невольное, подтвержденное письмами, которые я имею.
При упоминании о письмах адвокат поджал губы и произвел тонкий соболезнующий и презрительный звук. — Изволите видеть, — начал он. — Дела этого рода решаются, как вам известно, духовным ведомством; отцы же протопопы в делах этого рода большие охотники до мельчайших подробностей... — Письма, без сомнения, могут подтвердить отчасти; но улики должны быть добыты прямым путем, то есть свидетелями.
Т.е. развод XIX века – это не нынешнее заявление в ЗАГС «не сошлись характерами», а очень трудная и публичная процедура с предоставлением свидетельских показаний об измене.
Впрочем, адвокат сам предлагает готовые наработки процесса «по взаимному соглашению». Почему же это не устраивает Каренина и ужасает родственников Анны? Долли прямо говорит: Все, только не развод! …Нет, это ужасно. Она будет ничьей женой, она погибнет!
Вот тут логика современного читателя ломается. Почему погибнет, почему «ничьей женой»? Выйдет за Вронского, делов-то! А дело в том, что сторона-ответчик больше не имела права вступать в брак! Он просто не мог быть зарегистрирован! Именно об этом говорит Стива Облонский, когда после выздоровления Анны приезжает к Каренину на переговоры.
Да, развод, — краснея, повторил Степан Аркадьич… Тут только одно соображение: желает ли один из супругов вступить в другой брак? Если нет, так это очень просто.
Вот отчего «добрый малый» Стива краснеет и мнется: ему необходимо убедить Каренина взять вину за развод на себя, чтобы дать возможность Анне вновь выйти замуж. При этом Алексей Александрович мало того, что уже не сможет вступить в новый брак, пятно на репутации в лучшем случае не позволит ему продвигаться по службе. В худшем же он вынужден будет подать в отставку. А ведь работа с юности составляет весь смысл его жизни!
Тем не менее, Каренин дает такое согласие: я беру на себя позор, отдаю даже сына.
Очень трудное, почти невозможное решение, принятое, по сути, в состоянии аффекта. Облонский это прекрасно понимает.
Когда Степан Аркадьич вышел из комнаты зятя, он был тронут, но это не мешало ему быть довольным тем, что он успешно совершил это дело, так как он был уверен, что Алексей Александрович не отречется от своих слов.
И что дальше? А дальше дело по непонятным причинам не доводится до конца. Объяснения этому нет, кроме желания автора выставить Анну развратной истеричной тупицей, любящей поломаться напоказ.
Я неизбежно сделала несчастие этого человека, — думала она, — но я не хочу пользоваться этим несчастием; я тоже страдаю и буду страдать: я лишаюсь того, чем я более всего дорожила, — я лишаюсь честного имени и сына. Я сделала дурно и потому не хочу счастия, не хочу развода и буду страдать позором и разлукой с сыном.
Современные читатели часто говорят: ах, мерзкое общество лицемеров, Анна хотя бы была честна в своей любви! Нет, в этом решении она не была честна. Это как раз лицемерие: отказаться от развода, но при этом разрушить карьеры двух мужчин, будущее сына и свое место в жизни ради "страданий". Точнее, было бы лицемерием, если бы за таким поведением стоял хоть какой-то смысл. Но смысла нет. Есть только авторский произвол.
Ну даже если это так, то о чем думали мужчины? Ведь действовать надлежало им. Это, опять же, не современные времена, когда женщина самаходит по судам иоформляет все бумаги. Или им тоже захотелось "страдать"?
Вронский отказывается от назначения в Ташкент, вызывает высшее неодобрение и подает в отставку. Всё, для него навсегда закрыта и военная, и гражданская служба. Он теперь частное лицо, помещик, не более. В финале и на войну он поедет как частное лицо, доброволец. Почему же он не способствует достижению цели, ради которой приносит такие жертвы?
Каренин, давая такое согласие, тоже морально готов к отставке и самым туманным перспективам жизни. Но в данный момент и это для него лучше, чем неопределенность. А он – человек плана, алгоритма и логики, решил – сделал. Раз принял трудное решение, то должен был постараться воплотить его в жизнь.
Стива Облонский приложил огромные дипломатические усилия, добившись от Каренина невозможного, самоубийственного согласия. Почему он, каким бы легкомысленным оболтусом ни был, не настаивает на доведении дело до конца? Он же понимает, что второй раз, после отказа, Каренин на такое не пойдет.
И ведь Анна с Вронским уезжают не сразу, а через месяц. Т.е. все уже немного успевают остыть и должны быть в состоянии действовать хоть немного здраво.
Никакого объяснения таким решениям множества людей нет. Но, как я уже говорила в начале, это напрочь отрубает все пути развития ситуации. Зато дает возможность показать процессы загнивания, разложения и гибели.
Наши дети летают. Во сне. Только до тех пор, пока не становятся взрослыми.
Сначала читают Дмитрия Емца и Джоанну Ролинг, потом, повзрослев, спрашивают в библиотеке Лукъяненко, Перумова, Панова, Головачева. Охотно читают зарубежных фантастов — Гаррисона, Нортона, Андерсона, Фармера, Фостера, Хайнлайна…Книги Александра Беляева (16.03.1884- 6.01.1942), первого советского писателя-фантаста, любимые книги моего детства, развивающие мышление и фантазию, большей частью стоят невостребованными. Но они есть в каждой библиотеке.
Герои романов «Голова профессора Доуэля» и «Человек-амфибии» даже не предполагали, какая трагичная судьба была у их автора. Прикованный к постели, писатель жил в изумительном мире, созданном его воображением. С себя, из своего мира расстоянием в руку написал он роман «Голова профессора Доуэля», сузив в ней мир героя еще больше. Силой своей фантазии он рисовал будущее, предвосхищая возможность дальнейших открытий и новых достижений. Сегодня из пятидесяти научных предвидений Беляева многие уже сбылись или принципиально осуществимы, и только три считаются ошибочными.
Писатель умер от голода в блокадном Ленинграде в январе 1942-го года. Перед смертью он сказал: «Не надо пышных похорон, заверните меня просто в газету». Предвидеть, что его жену и дочь ожидают три года немецких лагерей в Пруссии, а после долгожданной победы без всякой паузы — 11 лет ссылки далеко за Урал, он не мог…
Итак…
Мастер и его Маргарита
До войны слава Беляева была огромна. «Голова профессора Доуэля» выходила по частям в газете, и на переменах школьники сбегали в киоски — караулить очередной номер. После революции писатель жил в Ялте, именно там он познакомился со своей будущей женой Маргаритой Магнушевской, наполовину шведкой. Он лежал прикованный к кровати — у него всю жизнь был туберкулез позвоночника, а она работала в библиотеке и приносила ему книги.
Когда через 10 лет НКВД разрешит взять в сибирскую ссылку самое ценное, Маргарита завернет в узелок книги первого советского фантаста, своего мужа. И именно их она будет читать после Победы далеко за Уралом детям, улегшимся на верхних нарах в землянке на 100 человек, когда их вместе с дочерью сошлют в 11-ти летнюю ссылку, как жену и дочь Беляева.
Маргарита стала для своего мужа всем — сиделкой, женой, машинисткой. И матерью дочери, которой передалась наследственная болезнь отца. У Светланы с детства был туберкулез коленного сустава.
Тогда, в Ялте, когда болезнь на время отпустила, Беляев перепробовал много профессий: работал в детском доме, милиции, библиотеке. Печатался в научных журналах и газетах. И всю жизнь боялся того, что выплывет на свет тот факт, что он был сыном смоленского священника. Маргарита всегда была рядом: даже в милиции снимала отпечатки пальцев…
В Ялте их не любили и называли «гнилой интеллигенцией». Шепот победившего пролетариата всегда был слышен за спиной, а в милиции местный прожженный большевик открыто заявлял о том, что он «таких, как вы, в 18-м году к стенке ставил».
Беляевы переехали в Москву. Жили в коммуналке, в две другие комнаты поселились работники НКВД. Они приставали к жене Беляева, зажимали на кухне, а сам он, сын священника, боялся дать отпор. Пришлось снова уехать.
Спустя годы, в 43-м, в немецком лагере для перемещенных лиц, мать и дочь Беляевых снова презрительно называли «интеллигенцией», когда они с высоко поднятой головой говорили «спасибо» — за баланду из жмыха.
…Как будто и не было всей той довоенной славы.
А если бы осталась одна голова?
Когда Беляев узнал, что его болезнь перешла к дочери, он плакал. Хотя свою собственную он переносил очень мужественно. Его дочь, Светлана Беляева, вспоминает: «Во время обострений его загипсовывали по самые уши. Это было похоже на инквизицию: он лежал на растяжках, где роль грузов выполняли привязанные к ногам кирпичи»…
Большую часть жизни писатель проводил лежа, в специальной гипсовой «кроватке», в которой боль чувствовалась не так остро. Клал на грудь фанерку — и писал. А когда наступали улучшения, выходил на улицу, затянутый в кожаный корсет.
«Мой мир ограничен расстоянием вытянутой руки», — говорил он. И, видя на несколько веков вперед, отправлял своих героев в неизведанные глубины моря («Человек-амфибия») и к далеким звездам («Звезда КЭЦ»).
С себя, из своего мира расстоянием в руку написал он роман «Голова профессора Доуэля», сузив в ней мир героя еще больше. Идея романа пришла Беляеву в голову, когда он в своем беспомощном состоянии задумался, что не будь у него рук, он не мог бы даже мухи согнать со своего лица. И роман его начинается именно с того эпизода, когда черный жук сел на лоб профессора Доуэля.
Светлана Беляева, дочь фантаста, скончалась 8 июня 2017 году на 88-м году жизни. Она жила в спальной окраине Петербурга. Писала книги в жанре фэнтази. В 2009 году вышла ее «Воспоминания об отце». Кроме того, в разные годы были опубликованы ее рассказы: «Дьявол и женщина», «Письмо с того света», «Кониц. Воспоминания о первом лагере», «Мужские страдания», «Дом над рекой», а также поэтический сборник «Отражения» и другие.
Жила Светлана Александровна очень скромно, пенсия была маленькой. Перебивалась водой и хлебом. В 1991 году 50-летний срок ее прав на авторские отчисления за книги отца истек, гонорар она смогла получить всего пару раз..
Не надо пышных похорон…
Отец умер, когда ей было 12 лет, но она его хорошо помнит. Его портрет в рамке висит у нее на стене. «Посвящаю дочери Светлане» — стоит курсивом короткая строка под названием последней книжки фантаста Александра Беляева. «Ариэль» — это роман о человеке, который наяву умел летать так, как летают только во сне. Вышла книга в 1941 году, в январе 42-го писателя уже не стало.
В зимнем Пушкине, под Ленинградом, стояли немцы. В своем 12-тилетнем возрасте Беляев мальчишкой прыгал с крыши сарая, раскрыв старенький зонт — надеясь взлететь… Его дочь в 12 лет ковыляла с больным коленом с ребятами смотреть на руины — авиационная бомба упала на магазин игрушек.
Беляев впервые почувствовал себя инвалидом, когда началась война. Пойти сражаться на фронт или элементарно защитить жену и дочь он не мог, фантазия тут уже ничем не могла помочь.
Писатель-фантаст видел войну из окна. Видел, как во двор упала многотонная бомба, осыпав штукатуркой и чудом не разорвавшись. Видел, как прошла колонна, оставляющая Ленинград. Как на следующий день промаршировала в обратном направлении немецкая.
На фонарном столбе под окном повесили еврея с табличкой на груди, а во дворе устроилась немецкая кухня. За котелок супа и пригоршню очисток Маргарита попросилась туда чистить картошку. Начался голод. Старенькая бабушка, жена и болезненная дочка перебивались крохами — но жили. А писатель — фантаст умирал. Он лежал и молчал…
Если бы люди, и правда, могли летать… как Ариэль…
«Когда я умру, не надо пышных похорон, заверните меня просто в газету» — это завещание Александра Беляева. Когда он умер от голода 6 января 42-го, так почти и вышло. Гроб с телом выставили в холодную комнату на тот срок, пока Маргарита уговаривала гробовщика, искала подводу — почти месяц. Дочь Света в ту комнату не заходила. В один из дней ее отец оказался раздетым — мародеры сняли с фантаста костюм. Похоронить его родные так и не успели. Через месяц в телячьем вагоне их угнали в Пруссию. А иначе — расстрел на месте. Гробовщик обещал, что выроет могилу, но свалил тело в общую яму.
А у них впереди были 3 года немецких лагерей. И одуванчики на обед. А после долгожданной Победы еще 11 лет ссылки далеко за Урал.
Сбывшиеся предсказания
За значительный вклад в русскую фантастику и провидческие идеи Беляева называют русским «Жюлем Верном».
Роман «Человек-амфибия». Сегодня на самом деле создано «искусственное лёгкое» на принципе мембранно-плёночной диффузии, разработаны физиологические технологии долговременного пребывания человека под водой, созданы подводные обитаемые дома.
Романы «Голова профессора Доуэля» и «Человек, нашедший своё лицо». Достигнуты грандиозные успехи в области пересадки жизненно важных органов, клонирования, генной инженерии.
Роман «Властелин мира». Создание средств психотропного воздействия; психотропное оружие.
Роман «Звезда КЭЦ». Создание орбитальных космических станций, искусственных спутников Земли, выход людей в открытое космическое пространство.
Роман «Остров погибших кораблей». Успехи в области подводной археологии, обнаружение затонувшего «Титаника» и других исторических кораблей.
Роман «Продавец воздуха». Обострение экологических проблем воздушного бассейна планеты, Киотский протокол.
Роман «Подводные земледельцы». Развитие мари-культуры, подводные фермы по выращиванию моллюсков, водорослей, подводный транспорт в виде подводных лодок не боевого назначения.
Россинская Светлана, гл. библиотекарь библиотеки «Фолиант» МБУК «Библиотеки Тольятти».
Как сложилась судьба подлинной Наташи Ростовой — еще интереснее, чем в романе Толстого
Многие известные писатели за образом героев своих произведений скрывают характеры и судьбы реальных людей. Лев Николаевич Толстой не является исключением. Необыкновенные внешние и внутренние качества многих окружавших его людей, друзей, родственников были отражены в написанных им книгах. Для всемирно известного романа «Война и мир» в качестве прототипа главной героини Наташи Ростовой он выбрал младшую сестру своей жены Татьяну. Всю свою жизнь писатель восхищался этой девушкой. Необыкновенно легкий характер, влюбчивость и желание отдавать всю себя привлекали его. Из ревности Лев Николаевич наделял всех ее поклонников в романе отрицательными качествами.
Татьяна Андреевна Берс-Кузьминская в молодости вела весьма легкомысленный образ жизни. Так сложилось, что на протяжении всей своей жизни она любила разных мужчин, но каждый ее разрыв вызывал в душе огромную боль. Впрочем, все плохое быстро забывалось, и в скором времени она уже была снова готова к любви. Ее сильный характер не сломило даже предательство будущего мужа. Она самой последней из всех узнала, что ее предполагаемый супруг уже долгие годы на стороне имеет незаконную сожительницу, и у них есть дети. Тяжело переживая такое известие, она даже пыталась отравиться ядом. Эту безграничную рану в сердце Татьяна заживляла долгое время, так же, как и главная героиня романа Толстого. Льву Николаевичу она казалась идеалом женственности, правильного материнства и искренности в поступках. Более того, это была единственная женщина, которой писатель разрешал спорить с ним и отстаивать свою собственную точку зрения. На протяжении всей ее непростой жизни Лев Николаевич помогал ей, поддерживая в трудную минуту.
Образ прелестного нежного создания, Наташи Ростовой, временами легкомысленной и непонятной своими неординарными поступками, восхищает и кажется самым светлым и положительным. От своего прототипа ей достались упорство, непосредственность и раскованность. Единственное, в чем разошлись их жизненные пути, — это замужество. Несмотря на удачный брак, Татьяна не была настолько увлечена семейной жизнью и воспитанием детей, как героиня Толстого, а большую часть времени отдавала себе. Все подробности о судьбе подлинной Наташи Ростовой можно узнать из видеоролика.
Интервью с филологом Михаилом Макеевым, автором новой биографии Афанасия Фета
— Можно ли написать хорошую книгу о человеке, который тебе не нравится или, напротив, нравится чрезмерно?
— Я считаю, что нельзя написать хорошую книгу о человеке, который тебе совсем не нравится. Если вы тем не менее беретесь за такое дело, надо чтобы отношение к герою книги как-то изменилось в ходе работы. Но если вы его слишком любите, тоже есть опасность: можно просто включиться в хор его почитателей. В принципе, это не так уж и плохо, но важно себя контролировать. Например, больше внимания обращать на те факты, которые сбивают вашу благостную картину. Да, апологетические биографии дурны, но и злые, разоблачительные не лучше. Когда вы хотите кого-то разгромить, вас ждет дорога с односторонним движением.
Конечно, избавиться от субъективности никогда не удастся. У вас не может быть объективных причин заниматься Мережковским или Достоевским. Вы их любите, или они вызывают у вас раздражение, или вы провели с ним детство, но они так или иначе втянули вас в свою орбиту. Поэтому следует держать себя под контролем, проверять, не занесла ли вас ваша любовь или неприязнь туда, где вы уже просто начинаете говорить неправду.
И все же я предпочитаю любовь неприязни — это лучший стимул.
— В техническом смысле — обилие материала и неравномерность его распределения: крайне мало про детство и юность, но лавина писем и документов о последних годах жизни. Я признаю, что освоение всего этого — дело будущего.
В более человеческом и эмоциональном смысле трудным было то, что Фет — человек неблизких мне взглядов. Приходилось искать какие-то способы, чтобы понять его, испытать к нему симпатию именно как к человеку.
В конце концов я пришел к выводу, что мне симпатична в Фете его последовательность и честность — то же, что нравилось Николаю Страхову, например. Готовность говорить Б, если уже сказал А. Это не то же самое, что наивность: за таким складом личности стоит самосознание, и Фет культивировал его в себе. Он выстраивал себя как анфан террибль — ужасное, но любимое дитя: говорю что думаю, принимайте как есть.
Такая стратегия выработалась у Фета еще в 1850-е годы в кругу «Современника», своего рода непростое простодушие. И он пестовал его в себе до самой смерти. Это пусть Тургенев врет сам себе, а Фет не будет врать.
— В книге вы, естественно, не говорите о своем отношении к Фету. А сейчас можете сказать?
— Трудно сформулировать, как я к нему отношусь. Я словно остановился на полпути. До начала работы что-то, связанное с Фетом, находилось для меня в черной зоне, в зоне недопустимого. Речь о его консервативной, антигуманной позиции. «Как можно говорить такую чушь?», «Как можно быть таким жестоким?», «Как можно быть таким самоуверенным?». Риторические вопросы, конечно.
Но когда я принялся разбираться в основах его убеждений, начала проявляться логика, и стало понятным, что это не просто бред. Более того, я начал признавать за этим право на существование и понял, что Фет не просто дикий помещик, удивительным образом писавший хорошие стихи.
Но до симпатии к его взглядам на Россию, на крестьянство, на место человека в мире дело не дошло. Я остановился посередине между пониманием и начинающейся симпатией. Больше всего мне по душе его философские взгляды, его «шопенгауэрианская тавтологичность». Он пришел к тому, что человеческая жизнь не нуждается в каком-то абсолютном оправдании. Мы живем, потому что живем, пока воля к жизни в нас сильнее воли к смерти, и не надо это обосновывать, надо просто делать свое дело.
К моему удивлению, в его полемике с Толстым я встал на сторону Фета. Вопрос, почему я не кончаю с собой, если не знаю истины, мне, как и Фету, кажется глупым. Или вопрос, как можно пойти обедать, если мы еще не решили, есть Бог или нет? Я не сторонник такого подхода. Живем, потому что жизнь хочет жить нас, потом перестает хотеть, и мы исчезаем. Я рассмотрел эту проблему в главе «Судья», которая начинается не с деятельности Фета в мировом суде, а с Шопенгауэра.
— Какое открытие, сделанное во время работы над книгой, вы можете назвать самым значительным?
— Серьезных научных открытий в книге нет. Для меня главным открытием стал пересмотр любовной истории Фета и Марии Лазич. И дело даже не в том, виноват он или не виноват в ее смерти. Мы не можем нести ответственность за все, что происходит с людьми, которые попадают в нашу орбиту. Она погибла больше чем через год после разрыва между ними — получается, виноват тот, кто год назад был с ней в отношениях? Некрасова тоже так обвиняли: мол, когда к нему пришел молодой человек и попросил у него денег, Некрасов не дал, и тот покончил с собой. Молодой человек растратил кучу средств, и сто раз ему давали, а в сто первый отказали, он покончил с собой, и что, Некрасов в этом виновен? Сам он, конечно, переживал жутко, но в общем это абсурд.
Нет, я с такой точки зрения этот сюжет даже не рассматривал. Я просто пересмотрел позицию Фета в отношении этой девушки. Обычно у нас такая модель: расчетливый и непоэтичный в жизни Фет отказался от брака с красивой и развитой девушкой, потому что она была бесприданница, а «Феклу» Боткину, купчиху, взял из-за приданого. Это не так. Его поведение нельзя назвать сухим и рассудочным, он многим был готов пожертвовать ради Лазич, в том числе надеждами на дворянское звание. Фет, конечно, перешел определенную границу, он слишком привязался к девушке. Но в какой-то момент у него включился разум, и правильно: ну поженились бы они, таскались бы по полкам, и вся любовь сошла бы на нет, потому что не на что было бы жить. Для Фета было проблемой купить мундир. Он служил кирасиром, а они носили белые мундиры — представляете, Фет на маневрах все время думает, что если мундир повредит немного, то купить другой будет не на что. А тут жена. Вот главное из того, что я пересмотрел, и в этом смысле я Афанасия Афанасьевича очень хорошо понимаю.
— А что вас больше всего позабавило в его биографии?
— Студенческие годы. Я пытался воспроизвести это, показать контраст: как, например, Грановского воспринимали студенты — аплодируют, встречают у входа, — и как Фет спит на его лекциях или стихи пишет.
Забавная история случилась, когда Фет в первый раз после долгого отсутствия приехал в Новоселки: он влюбился в гувернантку и даже хотел жениться на ней. Стали думать, где взять денег, и решили: раз Фет — поэт, нужно издать сборник его стихов, он прославится и разбогатеет. Даже сама девушка дала ему денег на это издание. Фет, конечно, не разбогател, но так увидел свет его первый сборник стихов — «Лирический пантеон».
Другой забавный эпизод. Лесков как-то приглашал знакомого на вечер и написал ему: «У Полонского будет старец Афанасий Фет <...> Не придете ли посмотреть на это „чудище обло, озорно, стозевно?”» Такая у Фета была репутация: чудище стозевно и лаяй.
Еще известно, что он специально уезжал в Москву на Пасху, чтобы не христосоваться с мужиками — очень не любил этого делать.
— А что, наоборот, показалось вам в его жизни самым жутким?
— Момент с наследственным сумасшествием, которое принесла в семью его мать Шарлотта. У нее было серьезное психическое расстройство — судя по всему, наследственное. Ее старшая дочь Каролина, которая осталась в Германии, закончила жизнь сойдя с ума. Сестра Фета Надежда закончила жизнь в лечебнице, брат Василий и брат Петр — тоже, хотя с последним спорный вопрос. Племянник Петр, сын Надежды, тоже сошел с ума. Уцелели из этого поколения только он, Фет, и его сестра Люба. Все остальные братья и сестры закончили душевной болезнью. Это самая мрачная сторона его жизни. Он довольно рано понял, что это наследственность, и жил с этим.
История с утратой фамилии и дворянского достоинства тоже трагична. Но я бы этого не преувеличивал. Фет был очень разумный человек. Пишут, что у него была идея фикс, что он всю жизнь положил на то, чтобы вернуть себе дворянское звание, но это не так. Когда он понял, что это невозможно, он начал другую жизнь. И купил ферму, он сам так ее называл, чтобы жить и иметь доход. Он не считал себя помещиком — он не был тогда дворянином, не был связан с крепостным трудом. А когда получил дворянский титул, то купил себе уже поместье, в Воробьевке, с беседками, со всем подобающим.
— Чтобы лучше понять то или иное стихотворение поэта, обязательно ли доискиваться, с какими эпизодами в его биографии оно связано? Или мы лучше чувствуем те поэтические произведения, которые соотносятся с нашим опытом? Как вы понимаете/чувствуете стихотворения Фета?
— Чтобы понять стихи Фета, знание его биографии не нужно, она не имеет никакого отношения к его стихам. Как я их воспринимаю и чувствую? Стихи Фета замечательные, красивые, но с его поэзией нельзя жить, как, например, с поэзией Некрасова. Поэзией Некрасова можно в жизни руководствоваться. Прочтешь стихотворение «Железная дорогая» — и, условно говоря, можно идти бороться за этот несчастный народ. Символистская поэзия такая же — это целая жизненная программа. А фетовские стихи фиксируют сильные моменты, но сиюминутные.
Я лежал в больнице в прошлом году после очень болезненной операции и там начал переписывать эту книгу по второму разу. Так вот, поэзия Фета может очень скрасить жизнь, она освобождает, дает облегчение («жизни вздох»). Особенно его поздние стихи, такие мрачновато-космические. Но встает вопрос: а что дальше с этим делать? И вы просто кладете их на полку.
Восприятие зависит от того, какое место занимает литература в вашей жизни. Есть люди, которые живут литературой. Они читают «Героя нашего времени» и подражают Печорину. После самоубийства Есенина была эпидемия самоубийств (как и после гетевского «Вертера»). Бывают такие книжки и бывают такие люди с определенным типом сознания: им нужна книга, чтобы по ней жить. И вот им требуется поэт вроде Некрасова, Блока, Мережковского или Оскара Уайльда.
А если литература для вас приятный отдых и украшение жизни (речь об «отдыхе» и «украшении» без пошловатых смысловых оттенков), тогда Фет — самое то.
— Известно, что отношение к творчеству Фета менялось с течением времени: при жизни он был известнейшим литератором, потом эталонным стихотворцем по версии символистов, потом сезонным поэтом в советской школе. А кто Фет сейчас?
— Фета сейчас воспринимают ровно так, как он сам этого хотел. Он всегда считал, что настоящая литература предназначена только для избранных. Ни писать великие произведения, ни понимать их вся нация не может, не должна — да и наплевать на это. У него есть хорошая формула — «почитать по представительству». Масса народа почитает великих людей как своих «представителей», ничего толком о них не зная, и это нормально. Мы почитаем Эйнштейна или Перельмана, но разобраться в их построениях не можем. Однако мы гордимся тем, что среди нас есть такой замечательный, положим, математик, хотя понимают его пять — десять человек. Так же и с литературой: великая поэзия — удел избранных. Стихи Фета именно такие. Они написаны человеком исключительно одаренным (от скромности он никогда не страдал), а понимать их, по мнению автора, способны только избранные, остальные же пусть его поэзию просто уважают.
«
Уверен, что примерно так сейчас и есть. Небольшое количество людей испытывают потребность в том, чтобы открыть книгу Фета, и способны чувствовать его творчество. Остальные же изучают фетовские стихи — какие попроще, знакомятся с тем, что такое русский язык, русская поэзия, и с тем, как можно на русском языке писать стихи. Потом они уходят из школы и все это забывают. Фет так и хотел, так оно и сбылось.
По мнению Фета, поэт, который приятен и интересен массам, — плохой поэт, а его поэзия — ложная и ничтожная (например, некрасовская). Настоящая литература такой не может быть, она всегда ориентируется на избранных.
Фет не верил ни в прогресс, ни в то, что литература в нем участвует. Например, мысль о том, что через сто лет все будут читать Фета, будут эстетически развитыми, показалась бы ему нелепой — никогда такого не случится. Его соратники по чистому искусству Дружинин и Боткин были гегельянцами и верили в прогресс. Они думали, что такая поэзия, как у Фета, вносит свой вклад в общий прогресс человечества. Пускай она оторвана от жизни, но она развивает человека и его эстетические представления. Фет никогда так не думал и в этом плане с ними никогда не солидаризировался. Он настоящий аристократ, и, по его мнению, всегда будет аристократия и всегда будет плебс. Будут те, кому его поэзия не нужна, — ну не нужна, и не надо.
Мне это в нем нравится. Точнее, мне не нравится такая позиция, она мне чужда, но нравится последовательность Фета. Почти никто не смел высказываться так прямо, как он.
Все мое понимание литературы и жизни противоположно такому подходу, но Фет мне симпатичен тем, что отстаивает свои взгляды, которые шли вразрез со всей нашей национальной традицией. Даже Дружинин, сторонник чистого искусства, верил, как и Некрасов, что мужик «Белинского и Гоголя с базара понесет» (возможно, он поставил бы Пушкина на место Гоголя, но подписался бы под этим). А Фет, какие фамилии ни подставляй, сказал бы, что это глупость, потому что мужику не надо ни Гоголя, ни Пушкина, ни Фета.
